Книга Графиня Оболенская. Мосты в будущее, страница 126 – Айлин Лин

Склифосовский вытянул вторую руку. Сложил ладони над миской, развёл их и тут резко обернулся к Дуняше.

— Евдокия, встаньте сюда.

Девушка поспешно заняла место напротив него.

— Ближе. Наклонитесь, как при операции. Да, вот так. Теперь руку сюда.

Она всё исполнила в точности.

Света стало чуть меньше, появились мягкие тени. Но той чёрной ямы, в которую прежде превращалась середина стола, не возникло.

Профессор взял пинцет, осторожно раздвинул складки красной ткани и ввёл его в образовавшуюся щель. Подцепив одну из спрятанных нитей, вытащил её, рассмотрел и положил в руку Дуняше. Затем повторил то же самое с другой стороны миски.

— Видите? — спросил негромко, затаив дыхание, будто всё происходящее для него было чудом.

Дуняша кивнула, на симпатичном личике читался полный восторг.

— Да, Николай Васильевич.

— И здесь?

— Видно.

Он выпрямился, запрокинул голову и принялся разглядывать венец, но иначе, пытливее.

— Вы их свели… — пробормотал под нос. — Каждый с другой стороны…

— Да. Там, где один луч перекрыт, остаются остальные.

Он не ответил. Снова наклонился над столом, на этот раз заслонив миску плечом, и тут же поменял положение. Мастер тоже подался вперёд, желая рассмотреть, что так поразило врача.

— Постойте, не уходите, — остановил его Склифосовский. — Вот здесь останьтесь.

Мужчина замер, растерянно посмотрев на меня. Я кивнула, чтобы выполнил приказ.

Теперь вокруг стола стояли трое. Николай Васильевич потянулся за пинцетом и опять поднял тонкую белую нить.

На сей раз он не опустил её сразу. Держал перед собой и долго молчал, глядя в глубокую миску.

Я вдруг отчётливо вспомнила его усталое лицо в операционной. Красные глаза, припухшие веки, тот раздражённый жест, которым он указал на керосиновые лампы.

А затем свою столовую ночью, где Мотя по приказу хирурга переставляла лампу, то левее, то ближе.

— Николай Васильевич? — осторожно позвала я.

Он опустил руку с пинцетом.

— Александра Николаевна, я вижу… Нет, не так! Я ВИЖУ! — голос прозвучал непривычно глухо и одновременно торжественно. — Господи, да ведь я сам только что нарочно заслонил свет и всё равно всё видел! — он осёкся, провёл ладонью по бороде и негромко рассмеялся.

Дуняша улыбалась во весь рот. Позабыв о своей обычной робости, тоже подставила ладонь под венец и принялась двигать ею над тканью.

Я почувствовала, как внутри разливается тепло. Удивить такого человека, как Склифосовский, непросто, вызвать такие эмоции тем более, но у меня получилось!

В моём времени бестеневые светильники были куда совершеннее. Огромные белые головки со множеством источников света, удобными рукоятками, точной регулировкой. А здесь мы собрали тяжёлый венец из железа и меди, подвели к нему провода и долго возились, направляя шесть ламп в одну точку.

Склифосовский вдруг развернулся и стремительно ко мне подошёл, взял за руку и крепко пожал.

— Спасибо. Я ваш должник, Александра Николаевна.

От этих простых слов у меня защипало в носу.

— Вы ничего мне не должны, Николай Васильевич, это я вам обязана за спасение моих людей… И мы ещё не закончили испытания, — напомнила я, стараясь говорить ровно.

— Хорошо, продолжим! — кивнув, он отпустил мою руку и немедленно вернулся к столу. — А если вот эти погаснут?

Электротехник по моей просьбе отключил пару. На ткани заметнее проступила тень от руки Дуняши, однако середина осталась освещённой.