Книга Венец из волчьих ягод, страница 124 – D. Scriptor

— Если останутся силы говорить, — Каланта ядовито усмехнулась, задев когтями рабскую метку. Клеймо тут же отозвалось болью. — Ты сам все испортил, — неожиданно сказала мать, но хватки не ослабила. — Непокорный мальчишка. Веди ты себя нормально с самого начала, ничего бы не было, — она начала шипеть, и в серых глазах застала сталь. — Ты не единственный, кто был той ночью в южном крыле. Я знаю, что кто-то провел этих глупцов-мятежников через секретные галереи, о которых знали немногие, — неожиданно сообщила Каланта, а ее лицо подернулось тенью. Варасса замер. — Знаю, что ты слишком труслив, чтобы идти против меня.

— Тогда почему? — принцу не хватило сил закончить вопрос, но, кажется, Каланта поняла его смысл. Ее губы искривились в злой улыбке.

— Потому что только женщина имеет право смотреть таким взглядом, каким смотришь ты, — выплюнула королева, резко отняв руку от его шеи. Вар закашлялся. — Поэтому ты всегда будешь рабом, всегда будешь кому-то принадлежать, чтобы твой вздор не вышел за грани дозволенного.

С этими словами Каланта вышла прочь, оставив сына ждать рассвета третьего дня. Варасса прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Последняя фраза матери набатом стучала в его голове, не желая затихать. Королева ведома не ненавистью, а страхом, горячим, тяжелым, как раскаленные кандалы. Вар помнил, что мать никогда не была к нему ласковой, с самого детства она смотрела с напряжением, с какой-то странной опаской, приглядывалась, наблюдала. Тот мятеж, когда южане предприняли попытку захватить дворец Альпутты, служил только причиной, чтобы изничтожить угрозу в лице Варассы раз и навсегда. В Эголле верили, что первым рождается сын — жди беды, а сын в королевской семье так и вовсе был равносилен концу династии.

Каланта отчаянно боялась собственного наследника, и то, что он осмелился лгать ей столько лет, напугало ее еще сильнее.

Однако принц не думал об этом. Он сидел на холодной земле, а перед глазами мелькали лица пленников, которых ждала смерть, если они уже не висели в петлях перед обеденным шатром, где всегда было полным-полно народу. Варасса вздрогнул, погруженный в густое и мрачное чувство вины. Он столько лет спасал жизни, столько раз рисковал, но сегодня… сегодня что-то преломилось в нем. Горечь застыла на его губах.

Королева накажет его раскаленной плетью, и эти шрамы рано или поздно заживут, но то будет кара за неповиновение. Расплата за погубленные жизни должна быть другой.

Вар в последний раз посмотрел на мертвого Ригу и на одеревеневших ногах вышел прочь из королевского шатра, который весь целиком был выпачкан в крови.

Южные Топи считались вражеской территорией едва ли не с начала времен, потому что там правили дварфы, сильный, непоколебимый народ рудокопов. Дварфы не желали мириться с господством эльфов и гоблинов, они хотели быть свободными во всех смыслах этого слова. Дварфы были очень дружны с людьми, которых прочие гнобили за их слабость. Самые сильные объединились с самыми слабыми и поплатились за это смертью. Дварфов на Миагере осталось так мало, что они не могли надеяться на возрождение своей расы, но, тем не менее, они сражались с альянсом так же яростно, как и сотни лет назад.

Единственные эльфы, с которыми смогли ужиться дварфы, стали дроу. Все малочисленные народы Миагеры объединились под знаменем рогатой львицы, пытаясь отвоевать свое право жить. Среди южан были и гоблины, и лумы, и лунные эльфы, которые не смирились с законами Четырех Солнц. Сейчас же к ним присоединились еще и оборотни.