Книга Попечительница, страница 180 – Наталья Шнейдер

— Двести и сто двадцать, — повторил Генрих Иоганнович. — Но откуда вы знаете, что это много? Мы ведь до сих пор не знаем, какие цифры считать нормальными. Быть может, у родильниц так и должно быть.

— Не знаю, — признала я. — Но знаю, что две недели назад у нее было сто пятьдесят. В страстную субботу — сто сорок. Что у меня самой — сто десять. Что у Андрея Кирилловича и прислуги значения похожи на мои, а не на ее. И что вместе со скачком пришли судороги.

Он помолчал.

— Значит, вы дали женщине после родильных судорог вещество, о котором знаете по одному испытанию на себе. — Это не было вопросом. — Анна Викторовна, это опыт. Вы поставили опыт на женщине в тягости.

— Да. — Я выдержала его взгляд. — Риск был. Я это понимала.

Генрих Иоганнович долго смотрел на меня, будто ждал, что я добавлю что-то еще. Оправдаюсь. Сошлюсь на бабушку, на Господа, на безвыходность.

Я не стала оправдываться. Если бы что-то пошло не так, никакие оправдания бы не помогли. Но если бы из-за моего бездействия произошла трагедия, легче бы не было.

Наконец Генрих Иоганнович отвел взгляд и снова посмотрел на скелет под колпаком.

— Григорий Иванович описал мне ваши заметки. Давление, время, принятые лекарства. Он считает, что вы поставили опыт над больной. И теперь, после разговора с вами, я с ним согласен.

Я промолчала. Возразить было нечего.

— На ярмарке, — продолжал он, — вы предполагаете записывать каждое измерение?

— Каждое.

— Только цифры? Или и возраст?

— Возраст. Пол. Жалуется ли человек на что-нибудь — головные боли, одышку, сердцебиение. Без имен, — добавила я. — Едва ли кто-то из дам захочет, чтобы ее давление лежало в чужом журнале под ее фамилией.

— Разумно. — Генрих Иоганнович чуть подался вперед. — А если человек пожелает измериться дважды? Через четверть часа, после того как посидит?

— Тем лучше. Записать оба раза. Цифры меняются от того, поднимался ли человек по лестнице, волнуется ли. Иначе мы не поймем, где колебание, а где постоянная величина.

— И сколько, по-вашему, людей придет?

— Не знаю. Но меня спрашивали во всех гостиных.

Он снял очки — кажется, это у него означало напряженную работу мысли — и уставился куда-то поверх моей головы.

— Две сотни измерений, — медленно проговорил он. — С возрастом и жалобами. Гаварре писал, что без больших чисел любые выводы о лечении — не более чем гадание.

— Я не жду, что ярмарка даст вам и Григорию Ивановичу все ответы, — сказала я. — Но, может быть, она хотя бы подскажет, какие вопросы задавать.

Генрих Иоганнович надел очки.

— Хорошо, — сказал он. — Я приду.

Я выдохнула.

— Но прошу вас понять меня правильно, Анна Викторовна. — Он смотрел прямо мне в глаза. — Мое согласие не означает, что я одобряю все, что вы делали у Белозеровой. Я соглашаюсь измерять давление. И записывать. Не более.

— Этого достаточно, Генрих Иоганнович.

Следующие два дня растворились в делах. Светлана — швы, грудь, молоко. Малыш приноровился сосать, она — кормить, и я перестала опасаться воспаления. Приют — Петька, гимнастика для руки. Репетиции уже в костюмах. Каждый раз я радовалась, что я не режиссер, и удивлялась, как Ольга со всем этим справляется. Типография — билеты отпечатаны, сборники тоже. Варвара работает над лубками и карточками, которые будет продавать от своей типографии.