Книга Попечительница, страница 185 – Наталья Шнейдер

— Я записывалась первой.

— А наливки должны играть на солнце, так будет привлекательнее.

— На свету наливки помутнеют, а варенье засахарится, — сказала Арсеньева, подходя. — Кружева к окну, их должно быть видно от дверей. Наливки к колонне, там прохладно. Ксения, помоги донести корзину.

Полковница начала разворачивать кружева. Председательша посмотрела на Арсеньеву, на меня — и решила не жаловаться.

Елизавета Михайловна тоже меня заметила.

— Душенька, вы рано. У нас все готово.

И ушла в дальний конец зала, где, судя по голосам, не могли поделить ножницы.

Я осталась стоять посреди прохода, соображая, к чему бы приложить руки и голову. Выходило, что все кругом прекрасно справляются без меня. Именно этого я и добивалась, но кто бы предупредил, что это так раздражает.

Сумской ждал у окна. На столике перед ним выстроились кружки — небольшие ящики с прорезью в крышке, по одному на каждый торговый стол. И отдельный, побольше, для пожертвований.

Рядом стояли граф Корсаков и купеческий староста, грузный, с окладистой бородой.

— Анна Викторовна, вы как раз вовремя, — сказал Корсаков.

— Давайте позовем еще свидетелей, — предложила я и улыбнулась полковнице.

Та немедленно устремилась к столу, а за ней председательша — ее давняя заклятая подруга. Эти две ничего не упустят. Особенно если появится возможность подколоть друг друга.

Сумской поклонился и взял первую кружку. Снял крышку, перевернул вверх дном, встряхнул и показал по очереди Корсакову и старосте. Пусто. Продел шнурок в ушко, затянул узел, капнул сургучом. Корсаков приложил перстень. Староста достал из жилетного кармана медную печатку, подышал на нее и приложил рядом.

Вторая кружка. Третья.

— Анна Викторовна. — Корсаков указал на сургуч. — Не угодно ли? Публике приятно будет знать, что кружки запечатаны и вашей рукой.

— Благодарю, ваше сиятельство. Но по правилам комитета я к деньгам не прикасаюсь. Даже к пустым кружкам.

Корсаков приподнял бровь. Староста крякнул и, кажется, впервые посмотрел на меня с интересом.

Сумской опечатал последнюю кружку и раскрыл книгу. «Апреля тридцатого дня 1850 года кружки осмотрены пустыми и запечатаны в присутствии нижеследующих…»

Дальше шел перечень фамилий, в котором моей не было, как и задумывалось.

Вересаева устроилась в кабинете Корсакова так основательно, будто занимала его всю жизнь. Письменный стол сдвинули к стене. У окна на раме натянули белый холст, перед ним поставили кресло с подголовником. Аппарат на треноге был накрыт черным сукном, ящик с пластинками стоял под столом, подальше от солнца.

На двери кабинета висел лист записи, в котором уже красовалось семь фамилий — и это до открытия.

— Анна Викторовна, вы так и не ответили мне по поводу вашего семейного портрета.

Я колебалась всего мгновение.

— Думаю, Андрей Кириллович будет не против.

— Тогда я вас запишу.

Генриху Иоганновичу отвели бывшую карточную. Ширма в углу, два стула, столик с прибором. Журнал раскрыт на первой странице и расчерчен на графы: номер, возраст, пол, жалобы, давление. Рядом стопка сертификатов: «Такому-то было измерено артериальное давление апреля тридцатого дня 1850 года и выявлено…»

Похоже, Бергу придется сегодня писать не меньше, чем участковому на приеме. Аппарат мы изобрели новый, а способ извести врача остался прежним.