Книга Попечительница, страница 186 – Наталья Шнейдер

Стопки сборников на столе перед матушкой Покровской возвышались так, что саму ее почти не было видно.

— Дамы-участницы берут по два, себе и подруге, — сказала она.

Разумеется, я не стала льстить себе, будто дело исключительно в содержании. Вряд ли кто-то из дам успел хотя бы бегло его пролистать, чтобы немедленно бежать за вторым экземпляром. Просто таков закон благотворительной ярмарки: никто не хочет выглядеть скрягой. Все же я надеялась, что хотя бы несколько дам сборник прочтут — и на следующей ярмарке будут покупать уже ради информации.

Градова разложила на столике папку, карандаши и ножик для очинки. Перед ней поставили стул для того, кто будет позировать, и пока на нем сидела ее собственная шляпка.

Стол Варвары завалили лубки, виды Светлоярска и раскрашенные карточки. Через проход торговала типография Ширяева. Бумага выглядела плохонькой, и я вспомнила, как кто-то говорил мне, будто Ширяев, чтобы выполнить казенный заказ, влез в долги и ему перестали отпускать хорошую бумагу.

Для спектакля отвели малую залу, и теперь служители дворянского собрания расставляли рядами стулья. Декорации уже разместились на помосте. Когда я разглядывала их в приюте, вблизи, было видно, что сооружали и раскрашивали их сами воспитанники, старательно, но не всегда умело. Однако сейчас, в тени занавесей, они выглядели совсем по-другому.

— Разрешите, ваше превосходительство, — раздалось за спиной.

Служитель с двумя стульями в руках ждал, когда я освобожу дорогу. Я отступила к подоконнику.

— Анна Викторовна. — Корсаков оказался рядом с видом хозяина, заметившего скучающую гостью. — Не угодно ли взглянуть на буфет?

Буфет мне был угоден. Особенно потому, что там я никому не мешала. Корсаков вел меня через зал, раскланиваясь направо и налево.

— Признаться, впервые в жизни меня выставили из собственного кабинета, — сказал он. — Госпожа Вересаева объяснила, что у меня единственного правильно расположены окна. Я так и не понял, что в них правильного, но спорить не стал.

— Разумный мужчина никогда не станет спорить с барышней, — улыбнулась я.

— Я тоже так подумал. — Он помолчал. — Вы знаете, Анна Викторовна, в Петербурге вечно пишут, будто провинциальное дворянство только и умеет, что играть в карты да судиться из-за межей. А мы, извольте видеть, устраиваем благотворительность, достойную столицы.

Что ж, пусть будет «мы», тем более что он действительно много сделал. Я и сама, как выяснилось, любила благотворительность гораздо больше, когда оставалась возможность всеми командовать. Да и вообще, чем больше людей будут считать ярмарку своей, тем больше шансов, что она будет жить и когда я по какой-то причине перестану ей заниматься. Андрея могут ведь и перевести, а город и приют останутся.

Буфет устроили в соседней зале, и Корсаков не поскупился. Длинный стол под крахмальной скатертью, два самовара, кофейники, графины с лимонадом и оршадом. Куличи, творожные пасхи, крашеные яйца горкой на блюде: Фомина неделя, и праздник еще не кончился. Пирожки, тартинки, конфеты в бумажных розетках. В углу, в бочонке со льдом, стояли жестянки с мороженым.

— Лимоны из моей оранжереи, — произнес Корсаков вроде бы небрежно, но в голосе прозвучала гордость.

— Я помню ваши лимоны, — улыбнулась я. — Они меня тогда очень поддержали.