Книга Попечительница, страница 79 – Наталья Шнейдер

Если…

— Я опоздаю в присутствие.

— Подождут. И вообще нечего тебе делать в присутствии с такой рукой.

— Губернией управляют не руками.

— Да что ты говоришь? — делано удивилась я. — А я-то думала, «руководитель» от слов…

— Анна. — Он подавил улыбку.

Я с невинным видом посмотрела на него.

— Лингвистика — весьма занимательная наука.

— Только не говори, что ты и в этом разбираешься.

— Не разбираюсь, — признала я.

Несколько минут мы ели молча. Уже не так, как в самом начале, когда тишина между нами висела железным занавесом. Просто потому, что люди иногда едят, не болтая.

— Ты вчера обещала мне записать имена и публикации, — сказал Андрей.

Я моргнула. Трапеза священна. Обычно. Только сегодняшнее утро, как и вчерашний вечер, обычным не было.

Я молча достала из кармана листок и положила перед Андреем.

Он развернул лист левой рукой. Я снова занялась кашей — так было проще, чем смотреть, как он читает.

— Я не вижу фамилии Земмельвейса, — сказал наконец Андрей.

— Он очень долго не публиковал свои работы.

— Долго не публиковал, — медленно повторил за мной он. Помолчал, будто решая, спросить ли, что это значит. Но сказал другое:

— Вчера я тебя напугал.

— Да, — не стала отрицать я.

— Прошу прощения. Но я никогда бы тебя не ударил.

— Я испугалась не за себя.

Он снова надолго замолчал. Сунулся в список, как будто смотреть на бумагу было легче, чем на меня.

— Еще одно имя ты называла вчера, но в списке его нет. Михаэлис.

— Он не писал о своих результатах в журналы. Он написал… — Я осеклась.

— Договаривай.

— О результатах Земмельвейса Михаэлису написал его ученик, который тогда работал в Вене. Михаэлис проверил метод. Ему хватило трех месяцев, чтобы сделать выводы. Он написал своему ученику о них. И о том, что его собственная кузина погибла от родильной горячки — он обследовал ее во время родов.

Андрей стиснул челюсти.

— Через пять месяцев — без малого пять месяцев — он бросился под поезд.

— Я — не он, — сухо заметил Андрей.

Я хмыкнула.

— Ты просто захотел проверить, что прочнее: твоя шкура или оконное стекло.

— Не уцелело ни то, ни другое, — усмехнулся он. — Я распорядился, сегодня вставят.

Я кивнула.

Доедали мы молча и так же молча пили кофе. Наконец Андрей дал знак, и Степан начал убирать посуду.

— Теперь твою руку, — сказала я.

— Здесь?

— Нет, конечно. Я же обещала не разворачивать операционную в столовой.

Мы перебрались в малую гостиную. Света там было больше: утро окончательно разгорелось, и возиться при свечах не требовалось. Я принесла все, что нужно, из своей комнаты. Андрей, увидев укладку, вскинул бровь, однако от комментариев воздержался.

Мы сели возле окна. Я протянула руку.

Он помедлил всего мгновение, прежде чем положить ладонь в мою.

Я начала разматывать бинт. Верхний слой выглядел чистым, но дальше ткань пропиталась засохшей кровью. Пришлось посылать за кипяченой водой. Я понемногу смачивала бинт, ждала, пока размокнет, и только потом отделяла ткань от кожи. В какой-то момент Андрей все-таки резко втянул воздух: бинт впаялся в сгусток крови.

— Прости, — сказала я.

— Бывало и хуже.

В этом я почему-то не сомневалась. Зато в собственном уме — очень даже. В горле стоял ком, к глазам подступали слезы. Дурдом.

Андрей протянул левую руку и стер слезинку с моей щеки.