Книга Тени Гонконга, страница 107 – Кристен Лэш

Мало кого сейчас такому учат.

— Ты же не читаешь по-китайски, – говорю я, – и Дин тоже не читал, правда?

— Мы заказали перевод, ма. – Она не добавляет «разумеется».

Перевод.

Я невольно вспоминаю другое письмо, когда-то пришедшее другому ничего не подозревающему получателю, которое потом пришлось с трудом расшифровывать.

Письмо, адресованное Джейми.

— На вашем письме были марки, мистер Ли? – спрашивает Сюзанна. – Потому что на моем не было. Кто-то привез его прямо ко мне домой.

Она сохраняет бесстрастный вид, но я знаю, что мы обе думаем про ее домик-кубик, про минимальный уровень безопасности и про занавески, которые в основном защищают постельное белье от выцветания. Кто-то заглядывал в окно, обходил дом сзади, тревожил котов, но недостаточно, чтобы они забеспокоились, – хотя они, в общем, никогда не беспокоятся. Кто-то знал, где жили они с Дином. Кто-то следил, поджидая удобный момент, чтобы вбросить подобное письмо прямо в центр их жизни.

Я придвигаю оба письма к себе. Жаль, что автор не написал по-английски. И что у меня нет с собой очков для чтения.

И все равно я думаю, что знаю, кто это написал.

— Ладно, хватит уже. – Холли теряет терпение. – Я собиралась рассказать о себе и не хочу больше ждать. Если б вы здесь просидели столько же, сколько я, не имея других собеседников, кроме них, вы бы меня поняли!

Моя дочь переключается, берет ручку и готовится записывать. Она знает, что с Райаном Ли можно поговорить потом. Письма – это объективные доказательства. Они никуда не денутся. А вот Холли Чжан… Если Сюзанна не поговорит с ней сейчас, другого шанса может и не представиться.

— Так что насчет вранья? – напоминаю я, и Сюзанна мрачнеет.

Может быть, она думает, что я обращаюсь к ней.

— Вы говорили, что вы соврали, так? Той ночью, – подсказываю я, и Холли кивает.

— Я не та, кто вы думаете, – говорит она. – Я не Холли Чжан.

Гонконг, сентябрь 1953 года

Холли Чжан достает один из этих светло-розовых гонконгских бумажных платочков, которые напоминают древесную кору и вместе с потом могут содрать с лица кожу, и начинает утираться. Воздух в бальном зале влажный от запаха крови, и Мей готова на что угодно, лишь бы отсюда выйти. Но сколько бы она ни спрашивала, где комната марионеток, никто не отвечает.

Комната марионеток. Джордж всегда поощрял ее занятия искусством, но Мей помнит, как он был потрясен, узнав, сколько часов в день она на это тратит, как работает правой рукой, будучи левшой, как старается стать лучше, усовершенствоваться. Он не знал, что в глубине души Мей всегда верила – пусть даже настоящих причин тому не было, – что ма ушла и не вернулась из-за нее.

То ли Мей не хватало таланта к искусству, то ли чего-то еще.

Так легко думать, когда ты маленький, когда мир и все люди в нем все еще вращаются вокруг тебя, а Маленькая Мей очень хотела быть достойной любви ма.

Теперь слишком поздно что-то менять, и вот теперь она понимает, что любовь заслужить невозможно. Ее не добиться трудом. Да, Мей стала мастером своего дела, но это не то же самое, что родиться художником. Ей не хватало страсти, без которой не стать великим мастером ни в каком деле. У нее была только боль.

Мей не получает удовольствия от искусства.

И никогда не получала.

И если бы ей раньше хватило мужества что-то с этим сделать, если бы она просто перестала пытаться вырезать все цзяньчжи в мире, которые не вырезала ма, потому что исчезла, то, может, ничего этого не случилось бы. Может, тогда весь мир Мей не разлетелся бы в клочья.