Книга Дым над Берлином, страница 65 – Ориана Рамунно

— Не опускай руки. Гензель и Гретель в итоге вернулись домой.

— Насколько я помню, отнюдь не благодаря хлебным крошкам. – Гуго склонился и поцеловал Адель в висок. – Но сначала они попали в логово ведьмы. Любопытно, что за ведьмочка ждет меня?

— Ты у нас неисправимый оптимист, Фишер.

Окно его комнаты выходило на пыльную улицу, где уцелело всего несколько домов. Йоиль считал это большой удачей: вряд ли англичане станут по новой бомбить пострадавший квартал. Тем не менее всякий раз, когда начинала жутко выть сирена воздушной тревоги, ему делалось страшно. Нужно было бросать все дела, перекрывать газ и воду, распахивать окна, хватать сумку с необходимым и сломя голову бежать в подвал. Эдмунд рассказывал, что люди, случалось, варились там заживо, если лопались трубы с горячей водой. Поэтому все время, что они сидели внизу, Йоиль смотрел на трубы и молился, чтобы они не лопнули. В подвале было сыро и мерзко воняло. Сам он при этом будто прятался вдвойне: приходилось помалкивать и прятать забинтованную руку с татуировкой.

Йоиль еще раз выглянул в окно. Берлин был враждебен, однако и Болонья не отличалась доброжелательностью. Он, конечно, ничего не помнил о том дне, когда Большой фашистский совет решил, что отныне жизнь пойдет иначе. Ему тогда было всего четыре, но отец описывал это событие как величайшую подлость со стороны Италии.

Болонья всегда была жизнерадостным городом. Теплого красного цвета дома на уютных узких улочках и портики, где можно укрыться от дождя. Отец рассказывал, что прежде университет принимал еврейских студентов из других стран, откуда их высылали. В какой-то момент в его альма-матер насчитывалось до семисот таких беженцев. Даже появилась кошерная столовая. Новоприбывших принимали в студенческую фашистскую организацию, и вдобавок они создали свою, сионистскую.

Затем все пошло под откос.

Начали выходить антисемитские книги, статьи и карикатуры на евреев. Глаза отца полнились гневом и разочарованием, когда он вспоминал, что никто не возмутился клеветнической кампанией, не сказал ни слова в их защиту, в том числе его университетские друзья. Все боялись стать белой вороной.

— Короче говоря, своя рубашка ближе к телу. Какой позор!

После принятия закона о защите расы университет изгнал всех евреев, студентов и преподавателей. Отец потерял кафедру. И все опять промолчали. Отец говорил, что трусы – истинная погибель мира. Объединившись, люди могли бы что-то изменить, но вместо этого прячутся по углам.

Йоиль отошел от окна и, сгорбившись за столом, принялся рисовать немногочисленными карандашами, которые удавалось раздобыть Эдмунду. Бумагу приносил Гуго. Он собирал пропагандистские листовки: достаточно было перевернуть и рисовать на чистой стороне. Однако сегодня Йоиль взял листок, который нашел в тот день, когда Эдмунд впервые привел его на фабрику Отто Вайдта. На нем было написано: «Освободитесь от нацистского ига! Освободитесь от нацистского гнета!»

Йоиль решил, что эта бумага больше подходит для портрета его мамы, который постепенно складывался из черных графитовых штрихов. Он прервался, пригляделся к рисунку и чуть не заплакал, увидев, что мама получилась ненастоящая.

В дверь позвонили. Слезы мгновенно высохли, Йоиль застыл. Эдмунд с Гуго всегда открывали дверь своими ключами, и за полгода, что он прожил в их доме, дверной звонок ни разу не звенел. Йоиль постарался взять себя в руки и вспомнить, что ему надлежит делать, а именно спрятаться в шкаф и сидеть тихо как мышка.