Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 190 – Уильям Уилки Коллинз

«Я не пожалею ни времени, ни трудов, ни денег, но отыщу вора» – с этими словами я уезжал из Лондона. Я проник в тайну, которую Зыбучие пески хранили от всех, живущих на земле. И ночная рубашка с пятном краски неопровержимо свидетельствовала: похитителем Лунного камня был я, и никто другой.

О том, какие чувства я тогда испытал, сказать мне нечего.

Шок, который со мной случился, напрочь парализовал способность думать и чувствовать. Когда Беттередж ко мне присоединился, я уж точно не сознавал, что со мной происходит, ибо – пишу это с его слов – при виде его я расхохотался, сунул ему ночную рубашку и предложил разгадать загадку самому.

О нашем разговоре на берегу я не запомнил ни слова. Помню лишь, и помню ясно, как мы с ним входим в ельник, направляемся к дому, и Беттередж говорит мне, что нам, и мне и ему, чтобы «вникнуть в ситуацию», не помешает выпить по стакану грога.

Место действия переносится из ельника в маленькую гостиную Беттереджа. Мое решение ни под каким видом не входить в дом Рейчел забыто. Прохлада и тишина в этой тенистой комнатке определенно идут мне на пользу. Я с наслаждением потягиваю грог (впервые в такое время дня), который мой старый добрый друг разбавил ледяной колодезной водой. В иных обстоятельствах напиток этот меня бы разморил – теперь же только раззадорил. Я начинаю, как Беттередж и посулил, «вникать в ситуацию»; «вникает в ситуацию» и Беттередж.

Чувства, которые я в эти минуты испытывал, наверняка покажутся читателю по меньшей мере странными. Что предпринято мной в ситуации, поистине беспрецедентной? Я что, замкнулся, устранился? Или же проанализировал немыслимые, однако же неопровержимые факты? Я что, без промедления, первым же поездом вернулся в Лондон, чтобы посоветоваться с опытными людьми и не откладывая приступить к разгадке случившегося? Ничего подобного. Вместо всего этого я сижу в доме, куда еще вчера решил, дабы не уронить себя в собственных глазах, никогда больше не заходить. Сижу и преспокойно попиваю разбавленное водой спиртное в десять часов утра, в обществе своего старого слуги. Такого ли поведения следовало ожидать от человека в моем теперешнем положении? Могу лишь сказать, что родное лицо старика Беттереджа явилось для меня неоценимым утешением и что его грог в моей душевной и телесной прострации помог мне больше чего бы то ни было. В свое оправдание мне сказать больше нечего, и я искренне восхищаюсь теми своими читателями и читательницами, что способны, в отличие от меня, сохранять достоинство и разум в самые сложные минуты, на протяжении всей своей жизни, от колыбели до могилы.

— В одном, во всяком случае, сомневаться не приходится, мистер Франклин, – прервал молчание Беттередж, он бросил рубашку на стол и показал на нее пальцем, словно рубашка была живым существом и слышала, что он говорит. – Он лжет, и это ясно как божий день.

Старик хотел меня успокоить, но ему это не удалось.

— В похищении брильянта я замешан ничуть не больше вашего, Беттередж, – сказал я. – Но ночная рубашка свидетельствует против меня. Следы краски и именная метка – это ведь факты.

Беттередж взял со стола мой стакан и вложил его мне в руку.

— Факты? – отозвался он. – Выпейте, сэр, еще каплю грога, и вы перестанете доверять фактам! Дело нечисто, сэр, – продолжал он, понизив голос. – Вот как я это понимаю. Дело нечисто, сэр, и наша с вами задача – в этом деле разобраться. В шкатулке ничего больше не было?