Я была так потрясена, что выбежала из Вашей спальни с рубашкой в руке, поднялась по задней лестнице и заперлась у себя в комнате, чтобы рассмотреть рубашку без свидетелей.
Как только я пришла в себя, мне вспомнился наш разговор с Пенелопой, и я сказала себе: «Вот доказательство того, что он был в гостиной мисс Рейчел между двенадцатью часами ночи и тремя часами утра».
Не буду Вам говорить, что я сразу же заподозрила, сделав это открытие. Вы ведь рассердитесь, а если рассердитесь, еще, чего доброго, разорвете письмо и не станете читать дальше.
Достаточно будет сказать только одно. Хорошенько все обдумав, я пришла к заключению, что это маловероятно, – скажу почему. Ведь если бы Вы были прошлой ночью в гостиной мисс Рейчел и мисс Рейчел об этом знала (и если бы Вы по легкомыслию забыли, что дверь покрашена), она сама напомнила бы Вам об этом, она бы ни за что не допустила, чтобы Вы ушли, имея на руках такую улику против нее, ту самую улику, которая лежала теперь передо мной на постели. Вместе с тем я, по правде говоря, была не совсем уверена, что мои подозрения совсем уж безосновательны. Не забудьте, ведь я Вам призналась, что ненавижу мисс Рейчел. Представьте, если можете, что этой ненавистью продиктованы были все мои соображения и поступки. В результате я решила оставить Вашу ночную рубашку у себя; возможно, подумала я, возникнет ситуация, когда она мне пригодится. И помните, в то время мне и в голову не могло прийти, что брильянт украли Вы.
На этом месте я вновь отложил письмо.
Признания этой несчастной, имеющие отношение ко мне, я читал с непритворным удивлением, и, скажу по совести, на душе у меня было тяжело. Я жалел, очень жалел, что, еще не прочитав и строчки из ее письма, ее оклеветал, бросил тень на ее память. Когда же я дочитал до вышеприведенного места, то, признаться, почувствовал, что Розанна Спирмен вызывает у меня все большее и большее раздражение.
— Дальше читайте сами, – сказал я, протягивая Беттереджу письмо. – Скажете, если найдете что-то для меня интересное.
— Понимаю вас, мистер Франклин, – ответил старик. – Вас-то я хорошо понимаю, сэр. Но, да поможет нам Бог, – добавил он полушепотом, – ее я понимаю ничуть не хуже.
Продолжение этого письма я переписал с оригинала, который у меня хранится.
Решив оставить рубашку у себя и посмотреть, какую пользу она может принести в будущем то ли моей любви, то ли моему мщению, я должна была позаботиться о том, как бы ее понадежнее спрятать.
Выход был только один: сшить другую рубашку, точно такую же, и сделать это до субботы, когда в дом приходит прачка со своим бельевым реестром.
Я побоялась отложить это дело до следующего дня (пятницы) – мало ли что за это время может случиться – и решила сшить новую рубашку в тот же день (в четверг), если удастся выкроить время. Первым делом надо было, заперев Вашу рубашку в комод, вернуться к Вам в спальню не столько для того, чтобы закончить уборку, сколько чтобы убедиться, что следов краски нет ни на постели, ни на мебели.
Я все тщательно осмотрела и наконец обнаружила следы краски на изнанке Вашего халата – нет, не полотняного, который Вы носите летом, а фланелевого, его Вы также привезли с собой. Вы, видимо, озябли в одной ночной рубашке и надели первую попавшуюся теплую вещь. Как бы то ни было, на исподе Вашего халата проступали едва заметные пятнышки краски. Свести эти пятна ничего не стоило – я их отскоблила. Теперь против Вас оставалась только одна улика – и та была заперта в моем комоде.
Не успела я закончить уборку Вашей комнаты, как меня, вместе с другими слугами, вызвали на допрос к мистеру Сигрейву, после чего он распорядился осмотреть все наши вещи. А потом случилось самое непредвиденное происшествие за весь день; непредвиденное для меня, ведь это я обнаружила следы краски на Вашей ночной рубашке. Вот что произошло после того, как инспектор Сигрейв допросил Пенелопу Беттередж во второй раз.
Пенелопа вернулась вне себя от бешенства: мистер Сигрейв разговаривал с ней недопустимым тоном. Он намекнул – и вполне недвусмысленно, – что в краже брильянта подозревает ее. Мы все очень удивились и в один голос спросили: «Почему?»
— Потому что брильянт находился в гостиной мисс Рейчел, – ответила Пенелопа, – а я накануне вечером ушла из гостиной последней!
Прежде чем она произнесла эти слова, я сообразила, что в гостиной уже после ухода Пенелопы побывал еще один человек. И человеком этим были Вы. Голова у меня шла кругом, я не знала, что и думать. И тут что-то подсказало мне: а что, если следы от краски на Вашей ночной рубашке появились совсем по другой причине? Раз подозрение падает на того, кто накануне ушел из гостиной последним, сказала я себе, значит вор – не Пенелопа, а мистер Франклин Блейк!
Если бы речь шла о любом другом джентльмене, я бы устыдилась своих подозрений. Но одна лишь мысль о том, что Вы, оказывается, ничуть не лучше меня и что я, завладев Вашей ночной рубашкой, могу избавить Вас от несмываемого позора, – одна мысль об этом открывала передо мной столь очевидную возможность заслужить Ваше расположение, что подозрение совершенно незаметно для меня самой превратилось в уверенность. Мне тут же пришло в голову, что Вы так настойчиво призывали вызвать полицию для того, чтобы отвести от себя подозрение и всех нас обмануть, и что брильянт мисс Рейчел похищен Вами, и никем другим.
