Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 205 – Уильям Уилки Коллинз

Меня охватил страх: не слишком ли неожиданно я появился? Я сделал несколько шагов ей навстречу и ласково произнес: «Рейчел!»

Мой голос вернул ее к жизни, окрасил бледное лицо. Она – по-прежнему молча – двинулась мне навстречу. Медленно, словно под воздействием некоего влияния, не зависящего от ее воли, она приближалась ко мне все ближе и ближе; на щеках появился теплый, нежный румянец, потухший взгляд оживился, с каждым мгновением становился все более проницательным. Я забыл о цели, что привела меня к ней; забыл о гнусном подозрении, запятнавшим мое доброе имя; забыл обо всем, о чем думал, думаю и буду думать и что никак нельзя было забыть. Я не видел ничего, кроме любимой женщины, что шла мне навстречу. Ее пробирала дрожь, она остановилась в нерешительности. Дольше сдерживаться я был не в силах: я заключил Рейчел в объятия и осыпал ее лицо поцелуями.

На какое-то мгновение мне показалось, что мои поцелуи не остаются без ответа, что забылась и она тоже. Однако не успела эта мысль мелькнуть в голове, как первым же осмысленным движением Рейчел дала мне почувствовать, что она-то ничего не забыла. С истошным криком, словно ее обуял ужас, и с силой, которой, даже если б хотел, я не мог противостоять, она меня оттолкнула. В ее глазах я разглядел безжалостный гнев, в презрительно поджатых губах – беспощадное отвращение. Она окинула меня с головы до пят негодующим взглядом, словно взирала на первого встречного, ее оскорбившего.

— Какой же вы трус! – воскликнула она. – Низкий, презренный, бездушный трус!

И это были ее первые слова! Что может быть обиднее для мужчины, чем услышать в свой адрес подобный упрек!

— Я хорошо помню то время, Рейчел, – сказал я, – когда вы подбирали более приличные слова, чтобы дать мне понять, что я вас оскорбил. Прошу меня извинить.

Возможно, горькие мысли, которые у меня возникли, передались и моему голосу. При первых же моих словах ее глаза, которые она мгновение назад отвела, вновь, словно бы нехотя, обратились ко мне. В ее тихом голосе, когда она мне ответила, звучала какая-то несвойственная ей угрюмая покорность.

— Замечу себе в оправдание, – сказала она, – что настоящему мужчине не пристало искать встречи со мной так, как это сделали вы, не находите? Только трус мог воспользоваться моей слабостью. Только трус мог, застав меня врасплох, добиться от меня поцелуя. Впрочем, это женская точка зрения. Никак не ваша – и как я могла об этом забыть! Мне надо было сдержаться и молчать.

Ее оправдание было хуже всякого оскорбления. От ее слов унижение испытал бы даже самый ничтожный человек.

— Если б моя честь не была в ваших руках, – сказал я, – я бы тотчас вас покинул и никогда больше с вами не увиделся. Вы обмолвились, что я что-то сделал. Что же?!

— Что вы сделали?! И меня об этом спрашиваете вы?!

— Да, я вас об этом спрашиваю.

— Я сохранила в тайне ваш позор, – ответила она. – И теперь пожинаю плоды своей скрытности. Неужели я не имею права на то, чтобы вы избавили меня от этого унизительного вопроса? Неужто в вас умерло всякое чувство признательности? Ведь когда-то вы были джентльменом. Были дороги моей матери и еще дороже – мне.

Она осеклась. Упала на стул, повернулась ко мне спиной и закрыла лицо руками.

Я молчал, собираясь с мыслями. Молчал и не знал, отчего больше мучаюсь: от ее презрения или от гордого нежелания делить со мной свое горе.