Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 332 – Уильям Уилки Коллинз

Договорив, он самодовольно рассмеялся и открыл табакерку. Его мать встала с кресла, побагровев от возмущения.

— Не желаю слушать подобных разговоров, они меня пугают и оскорбляют! – воскликнула она, сердито взмахнув рукой. – Нет, нет! Не желаю слышать больше ни слова. Не желаю сидеть и терпеливо смотреть, как мой сын, которого я люблю, шутит над самыми святыми принципами и глумится над памятью короля, помазанника Божия! Это ли мне награда – награда за то, что поддалась его уговорам и прибыла сюда против всех правил хорошего тона вечером накануне свадьбы? Больше я уступать не стану; я снова беру все в собственные руки и намерена поступать по собственному разумению. Я приказываю вам, сын мой, сопровождать меня обратно в Руан. Мы – сторона жениха, и нам нечего делать ночью в доме невесты. В следующий раз вы встретитесь только в церкви. Жюстен, карету! Ломак, возьмите мой плащ. Мосье Трюден, благодарю за гостеприимство, надеюсь с избытком воздать за него в первый же раз, когда вы заедете к нам. Мадемуазель, извольте завтра не просто надеть свадебный наряд, но и выглядеть в нем наилучшим образом. Помните, невеста моего сына должна делать честь его вкусу. Жюстен! Карету! Дармоед, бродяга, тупица, где моя карета?

— Моей матушке к лицу сердиться, верно, Роза? – спросил Данвиль, беспечно убирая табакерку, когда пожилая дама выплыла из комнаты. – Полно, любовь моя, неужели вы и вправду испугались? – добавил он и взял ее за руку с присущей ему легкостью и грацией. – Заверяю вас, нет ни малейшей причины пугаться. У моей матушки есть лишь один предрассудок, Роза, лишь одно слабое место. Вот увидите, она точь-в-точь кроткая голубица, если только не задевать ее сословную гордость. Ну же, ну же, нельзя, чтобы именно сегодня вы провожали меня с таким видом!

Он нагнулся и шепнул ей комплимент, подобающий жениху, отчего кровь снова прилила к ее щекам.

«Ах, как она любит его, как искренне она любит его!» – подумал ее брат, глядя на нее из уединенного уголка комнаты и подмечая смущенную улыбку, озарившую порозовевшее лицо Розы, когда Данвиль на прощание поцеловал ей руку.

Ломак, сохранявший во время вспышки гнева у пожилой дамы непроницаемое спокойствие, Ломак, чьи наблюдательные глаза с иронией смотрели, какое впечатление произвела эта сцена между матерью и сыном на Трюдена с сестрой, ушел последним. Поклонившись Розе с очевидной мягкостью, которая совсем не вязалась с его морщинистым, иссохшим лицом, он протянул руку ее брату.

— Я не принял вашу руку, когда мы сидели рядом на скамье. Могу ли я пожать ее сейчас? – спросил он.

Трюден учтиво ответил на его жест, однако ничего не сказал.

— Вероятно, когда-нибудь вы станете обо мне лучшего мнения.

Прошептав эти слова, мосье Ломак еще раз поклонился невесте и вышел.

Несколько минут после этого брат и сестра молчали.

«Наша последняя ночь вместе дома!» – вот какой мыслью были полны их сердца. Роза заговорила первой. Не без робости подошла она к брату и встревоженно спросила:

— Луи, мне неловко за произошедшее с мадам Данвиль. Вы ведь не стали от этого хуже относиться к Шарлю?

— Я могу простить гнев мадам Данвиль, – уклончиво отвечал Трюден, – ведь он порожден ее искренними убеждениями.

— Искренними? – печально повторила Роза. – Искренними? Ах, Луи! Когда вы так говорите об убеждениях матери Шарля, я понимаю, насколько презрительно вы относитесь к его собственным убеждениям!