Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 341 – Уильям Уилки Коллинз

Раз-другой он пересек комнату молча, а потом остановился у открытого окна и взглянул на клочок закатного неба, еле видневшийся за домами.

— Вот уже пять лет прошло, как Трюден разговаривал со мной на скамье над рекой, а Сестрица Роза оставила Ломаку, бедному, старому, тощему, чашку кофе – и следила, чтобы не остыл! Теперь я по долгу службы обязан подозревать обоих, вероятно, арестовать, вероятно… Почему это дело не поручили другому?! Не хочу, не желаю ни за какие деньги!

Он вернулся к столу и сел за свои бумаги с упрямым видом человека, твердо решившего отогнать тяжелые мысли простой усердной работой. Более часа он упорно трудился, время от времени откусывая кусок черствого хлеба. Потом остановился и снова задумался. Летние сумерки постепенно сменились ночью, в комнате стемнело.

— Может быть, мы все-таки продержимся до утра, кто знает? – произнес Ломак и позвонил в колокольчик, чтобы принесли свечи.

Свечи были доставлены, а с ними, что не сулило ничего хорошего, вернулся и полицейский агент Маглуар с небольшим запечатанным конвертом. В нем был ордер на арест и записочка, сложенная треугольником и больше всего похожая на любовное письмо или приглашение в гости от какой-то дамы. Ломак поскорее развернул записку и прочел в ней следующие шифрованные строки, выведенные аккуратным, изящным почерком и подписанные инициалами Робеспьера – М. Р.:

Арестуйте Трюдена и его сестру сегодня же ночью. По зрелом размышлении я склоняюсь к тому, что если Данвиль успеет вернуться и будет при этом присутствовать, это, пожалуй, только к лучшему. Он не готов к аресту жены. Понаблюдайте за ним в это время и доложите мне лично. Боюсь, он человек порочный, а к пороку я питаю особое отвращение.

— Будут ли задания для меня на ночь? – спросил Маглуар и зевнул.

— Один арест, и все, – отвечал Ломак. – Соберите своих людей, а когда будете готовы, подайте к дверям экипаж.

— Только-только поужинать собрались, – проворчал Маглуар за дверью. – Черт побери аристократов! До того торопятся на гильотину, что не дают человеку спокойно съесть хлеб свой насущный!

— Выхода нет, – пробурчал Ломак и сердито затолкал в карман ордер на арест и треугольную записку. – Его отец был моим спасителем, сам он относился ко мне по-дружески, словно к равному, его сестра обращалась со мной по-благородному, как было принято тогда говорить, а теперь…

Он остановился и вытер лоб, затем отпер стол, достал бутылку бренди и налил себе полный стакан, который и выпил – медленно, по глотку.

— Интересно, другие тоже с возрастом становятся мягкосердечны? – сказал он. – Я уж точно. Надо крепиться! Крепиться! Пусть будет, что будет. Я не смог бы предотвратить арест даже ценой собственной жизни. И если я откажусь, это сделает кто угодно другой в нашей конторе.

Тут снаружи послышался стук каретных колес.

— А вот и экипаж! – воскликнул Ломак, запер бренди в ящик и взял шляпу. – Ладно, раз уж их все равно арестуют, пусть лучше это буду я.

Постаравшись утешить себя этим замечанием, главный полицейский агент Ломак задул свечи и покинул кабинет.

Сестрица Роза и не подозревала, что ее муж изменил планы и вернется в Париж на день раньше обещанного, поэтому покинула свое уединенное жилище, решив провести вечер с братом. Они засиделись за разговором дотемна, и ночная мгла незаметно обволокла их, как часто бывает с теми, кто поглощен спокойной беседой на давно известные темы. Вот почему по любопытному стечению обстоятельств в тот самый миг, когда Ломак задул свечи в своем кабинете, Роза зажгла настольную лампу в квартире брата.