Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 342 – Уильям Уилки Коллинз

Пять лет печалей и разочарований изменили ее, и на это больно было смотреть. Лицо осунулось и вытянулось, нежный румянец больше не играл на белой коже, вся фигура ссохлась из-за какой-то немочи, отчего Роза уже начала сутулиться при ходьбе. Девичья застенчивость покинула ее, сменившись неестественной молчаливостью и подавленностью. Из всех ее очаровательных черт, которыми она по невинности своей привлекла своего бессердечного мужа себе на погибель, сохранилась лишь одна – обезоруживающая нежность голоса. Пусть в нем то и дело сквозили нотки грусти, но мягкая притягательность его ровного от природы тона сохранилась. Общая гармония померкла, но одна гармоничная особенность осталась неизменной. Брат Розы, хотя и был изнурен заботами и выглядел еще печальнее, был больше похож на себя прежнего. Слабые места быстрее проявляются на хрупком материале. Красота, кумир человечества, легче всего покидает свое кратковременное убежище в том единственном Храме, где мы особенно любим поклоняться ей.

— Значит, Луи, по-вашему, наше опасное предприятие на сей раз увенчалось успехом? – с тревогой спросила Роза, когда зажгла лампу и накрыла ее стеклянным абажуром. – Когда вы говорите, что наконец-то у нас все получилось, даже слышать вас уже облегчение!

— Я сказал, Роза, что я лишь надеюсь, – отвечал ее брат.

— Ну, Луи, слово «надеюсь» из ваших уст дорогого стоит, как, впрочем, и из уст каждого в этом запуганном городе в нынешние дни Террора.

Вдруг она умолкла: ее брат предостерегающе поднял руку. Они переглянулись и прислушались. На улице рядом с домом послышались неторопливые шаги – остановились на миг у двери – двинулись дальше – донеслись через открытое окно. Больше ничто не нарушало ночного безмолвия ни в доме, ни снаружи: вот уже долгие месяцы Париж был окутан гробовой тишиной Террора. Это было приметное знамение времени – даже случайные шаги, звучащие несколько странно в тишине ночи, вызвали подозрения и у брата, и у сестры, и подозрения эти стали для парижан до того привычны, что беседа сама собой приостановилась, пока незнакомые шаги не стихли вдали, и ничего не пришлось объяснять.

— Луи, – продолжала Роза, понизив голос до шепота, когда все стихло, – когда мне можно будет доверить нашу тайну мужу?

— Рано! – предостерег ее Трюден. – Ни слова, ни намека, пока я не разрешу. Помните, Роза, вы с самого начала обещали молчать. Все зависит от того, чтобы вы свято соблюдали свое обещание, пока я не освобожу вас от него.

— Я буду свято соблюдать его, честное слово, невзирая на опасности, невзирая на соблазны, – отвечала Роза.

— Этого вполне достаточно для моего спокойствия; а теперь, любовь моя, давайте сменим тему. Даже у этих стен могут быть уши, и запертая дверь не защитит нас. – Он беспокойно покосился на упомянутую дверь. – Кстати, Роза, я, пожалуй, соглашусь с вашим мнением о моем новом слуге, что-то в нем есть фальшивое. Жаль, я распознал это не так быстро, как вы.

Роза испуганно вскинулась:

— Он повел себя подозрительно? Вы заметили, что он следит за вами? Луи, скажите мне самое худшее.

— Тише, тише! Не так громко, моя дорогая. Не тревожьтесь понапрасну, ничего подозрительного он не сделал.

— Увольте его, умоляю, умоляю, увольте его, пока не поздно!

— И тогда он в отместку донесет на меня в первый же вечер, когда дойдет до своей ячейки. Не забывайте, теперь между господами и слугами равенство. Мне вообще не полагается держать слугу. Просто при мне живет гражданин, который оказывает мне услуги по хозяйству, а я выражаю свою признательность материально. Нет-нет! Я могу лишь постараться перехитрить его, чтобы он меня предупредил в случае опасности, больше ничего. Однако мы снова заговорили о неприятном – позвольте мне еще раз сменить тему. Там, в углу, лежит на столе книжица; скажите, что вы о ней думаете.