Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 365 – Уильям Уилки Коллинз

Роза вскочила с места:

— Ах, Луи, вот бы снова поселиться там! Что мой цветник? – спросила она у Ломака.

— Прежние хозяева превосходно ухаживали за ним, – отвечал тот.

— А лаборатория? – подхватил ее брат.

— Стоит по-прежнему, – отвечал Ломак. – Вот письмо со всеми подробностями. Не сомневайтесь, все, что сказано в письме, правда, поскольку его написал человек, которому поручено заниматься арендой дома.

Трюден схватил письмо и принялся жадно читать.

— Вполне нам по средствам, – заметил он. – После трехлетней экономии мы имеем право потратиться на большое удовольствие.

— Ах, какой это будет счастливый день, когда мы вернемся домой! – воскликнула Роза. – Скорее напишите своему другу и сообщите, что мы готовы снять дом, пока никто нас не опередил! – попросила она Ломака.

Он кивнул и, по привычке свернув письмо на официальный манер, сделал на нем официальную пометку. Трюден это заметил и сразу вспомнил старые времена страха и бедствий. Он снова посуровел и спросил:

— Вы и вправду не собирались сообщить нам ничего важного, кроме этих добрых вестей?

Ломак помедлил и поерзал в кресле.

— Есть и другие новости, но они подождут, – отвечал он. – Сначала я предпочел бы задать много вопросов о вас и о вашей сестре. Вы позволите мне ненадолго вернуться к обстоятельствам нашей последней встречи?

Он обратился с этим к Розе, которая ответила утвердительно, но голос ее дрогнул даже на коротком слове «да». Более того, ей пришлось отвернуться, и Ломак заметил, как затряслись у нее руки, когда она взяла с ближайшего столика рукоделие и поспешно занялась им.

— Мы стараемся говорить об этом времени как можно меньше. – Трюден многозначительно посмотрел на сестру. – Но и мы хотели бы задать вам несколько вопросов, поэтому на сей раз воспоминаний не избежать. Мы так и не узнали в подробностях, почему вы внезапно исчезли в самый опасный момент, а краткая записка, которую вы нам оставили, позволила нам лишь догадываться, что произошло, но ничего не объяснила.

— Зато теперь я с легкостью все расскажу, – отвечал Ломак. – Внезапный крах царства Террора, ставший для вас спасением, для меня был катастрофой. Новый республиканский режим был царством Милосердия ко всем, кроме приспешников Робеспьера, – так тогда говорили. Всякого, кто по невезению или по безнравственности участвовал в работе механизмов Террора, ждала участь Робеспьера – и заслуженно. Под угрозой смерти оказался среди прочих и я. Я заслуживал казни и был бы готов пойти на гильотину, если бы не вы. События в обществе приобрели такой оборот, что вы наверняка должны были спастись, и в этом я не сомневался, но, хотя вы были обязаны спасением стечению обстоятельств, я все же поучаствовал в этом в самом начале и подтолкнул события в нужном направлении, и меня охватило желание снова увидеть вас на свободе собственными глазами – эгоистическое желание увидеть в вас живой, дышащий, осязаемый результат одного моего доброго побуждения, который я мог бы вспоминать с удовольствием. Это желание придало мне интереса к жизни. Я решил по возможности избежать гибели. Десять дней я прятался в Париже. Затем – благодаря кое-каким крупицам ценных знаний, приобретенных за время службы в тайной полиции, – мне удалось покинуть Париж и благополучно добраться до Швейцарии. Остаток моей истории до того короток, его до того легко пересказать, что я, пожалуй, сразу с ним и покончу. Единственным родственником, к которому я мог обратиться, был мой двоюродный брат, которого я прежде никогда не видел и который вел торговлю шелком в Берне. Я сдался на милость этого человека. Он обнаружил, что у меня есть деловые навыки, которые могут оказаться ему полезными, и принял меня в дом. Я работал за жалованье, которое он считал нужным мне платить, разъезжал по Швейцарии по его делам, заслужил его доверие и заручился им. У него я и оставался и покинул службу лишь несколько месяцев назад, когда мой наниматель сам отправил меня в Шалон-на-Марне к своему брату, тоже торговцу шелком. Теперь я счетовод в бухгалтерии этого торговца и получил возможность навестить вас сегодня только потому, что сам вызвался съездить по важным делам моего хозяина в Париж. Работа эта тяжела и монотонна – в мои-то годы, после всего, что я пережил, – зато теперь мой труд – это труд безобидный. Я не содрогаюсь от отвращения при виде каждой монеты, которая попадает ко мне в карман, не обязан обвинять, обманывать, выслеживать и обрекать на смерть других людей, чтобы заработать себе на хлеб и накопить немного на похороны. Моя скверная, подлая жизнь хотя бы окончится безвредно. Этого, конечно, мало, но все же я что-то да сделал, а человеку моих лет и того довольно. Короче говоря, я еще никогда не был так счастлив или, по крайней мере, не смотрел так смело в глаза людям вроде вас, не стыдясь себя.