Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 402 – Уильям Уилки Коллинз

— Я ничего не слышу, дедушка, только огонь потрескивает и буря ревет за окном.

— Кап, кап, кап! Быстрее и быстрее, яснее и яснее. Возьми лучину, Габриэль, посмотри на пол, во все глаза посмотри. Там не мокро? Может быть, это дождь с небес сочится сквозь крышу?

Габриэль взял лучину дрожащими пальцами и опустился на колени на пол, чтобы осмотреть его как следует. Он вздрогнул – пол был совершенно сух; лучина упала в очаг, а Габриэль рухнул на колени перед статуей Пречистой Девы и спрятал лицо.

— Мокро ли там, на полу? Отвечай, я приказываю, – мокро ли на полу? – торопливо, едва дыша, спросил старик.

Габриэль поднялся, вернулся к постели и шепнул старику, что ни капли дождя не попало в лачугу. И тут он увидел, как лицо деда вмиг переменилось: острые черты внезапно смягчились, напряженный взгляд стал пустым, словно мертвым. Изменился и голос – он перестал быть сиплым и сварливым и теперь, когда старик снова заговорил, зазвучал на удивление тихо, размеренно и торжественно.

— А я слышу, – проговорил старик. – Кап! Кап! Быстрее и яснее прежнего. Это призрачное капанье воды – последний и наивернейший знак, что и твой отец, и твой брат погибли этой ночью, и по тому, откуда оно доносится – с изножья постели, где я лежу, – я вижу, что это предупреждение и о моей близкой смерти. Меня призывают туда, куда ушли прежде меня мой сын и внук; мой тяжкий срок в этом мире подходит к долгожданному концу. Не впускай сюда Перрину и детей, если они проснутся: они слишком молоды, им рано видеть смерть.

У Габриэля словно кровь свернулась в жилах от этих слов, от прикосновения к дедовской руке, когда его пронзил леденящий холод, от воя неистового ветра и от мысли, что любую помощь придется искать в нескольких милях от лачуги. Однако, несмотря на бурю, мглу и расстояние, ему и в голову не пришло, будто можно пренебречь обязанностью, о которой ему говорили с самого детства, – обязанностью приглашать священника к одру умирающих.

— Я позову Перрину, – сказал он, – она посидит с тобой, пока меня не будет.

— Стой! – закричал старик. – Стой, Габриэль, умоляю, приказываю – не бросай меня!

— Дедушка, священник… отпущение грехов…

— Ты сам мне его дашь. В такой темноте, при таком урагане кто угодно собьется с пути через вересковую пустошь. Габриэль, я умираю, я не доживу до твоего возвращения. Габриэль, ради Пречистой Девы, останься здесь, со мной, пока я не умру, минуты мои сочтены, у меня есть страшная тайна, которую я должен кому-то открыть, пока не испущу последний вздох! Поднеси ухо к моим губам, скорее, скорее!

Едва он произнес эти последние слова, как из-за перегородки послышался шорох, дверь приотворилась, на пороге появилась Перрина и испуганно заглянула в комнату. Бдительные глаза старика, подозрительные даже перед лицом смерти, уставились на нее.

— Назад! – слабым голосом воскликнул он, не успела девушка промолвить и слова. – Назад! Габриэль, прогони ее назад и задвинь засов на двери, если она сама ее не закроет!

— Милая Перрина! Иди в спальню и не пускай сюда девочек, пусть не беспокоят нас, – попросил Габриэль. – Иначе ему станет только хуже, вы здесь ничем не поможете!

Перрина безмолвно повиновалась и снова закрыла дверь.

Старик стиснул руку Габриэля и повторил:

— Скорей, скорей! Поднеси ухо к моим губам!