Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 403 – Уильям Уилки Коллинз

Габриэль услышал, как Перрина говорит девочкам (обе не спали): «Помолимся за дедушку». И когда он опустился на колени у постели, до него донеслись нежные детские голоски младших сестер и приглушенный мягкий голос девушки, которая учила их молитве, и это поистине ангельское пение перемешалось с величественным гулом моря и ветра и в своей чистоте, безмятежной и ужасной, заглушало сиплый, задыхающийся шепот умирающего.

— Я поклялся никому не рассказывать, Габриэль, – наклонись пониже! Я слаб, а в той комнате не должны расслышать ни слова, я ведь поклялся никому не рассказывать, но смерть позволяет нарушать подобные обеты. Слушай – и ни слова не упусти из того, что я говорю! Не отводи глаз, не смотри в комнату – она навеки осквернена кровавым следом моего преступления! Тише, тише, тише! Дай мне сказать. Теперь, когда твой отец умер, я не могу унести с собой в могилу эту отвратительную тайну. Вспомни, Габриэль, постарайся вспомнить те времена, когда я еще не был прикован к постели, десять лет назад и раньше… Вот что! Это было месяца за полтора до смерти твоей матери, так тебе легче будет вспомнить. И ты, и все остальные дети были тогда в той комнате, с матерью, и, наверное, спали. Был вечер, не очень поздний, всего-то часов девять. Мы с твоим отцом стояли у двери и смотрели на вереск при луне. Твой отец тогда до того обнищал, что ему пришлось продать лодку, а никто из соседей не желал брать его с собой в море – никто из соседей не любил твоего отца. Так вот, тут мы увидели, как к нам направляется незнакомец, человек очень молодой, с ранцем за плечами. По виду – настоящий знатный господин, хотя одетый бедно. Он подошел к нам и сказал, что смертельно устал и уже не попадет в город до ночи, и попросил пустить к себе переночевать. И твой отец сказал: да, если только тот не будет шуметь, поскольку его жена больна, а дети спят. Молодой человек ответил, что и сам хочет только поспать у огня. Мы не могли дать ему ничего, кроме черного хлеба. У него с собой были припасы получше, и он открыл свой ранец и достал их, и… Габриэль! В глазах темнеет… дай попить! Что-нибудь попить, у меня в горле пересохло.

Габриэль, смертельно бледный, молча налил в чашку сидра из кувшина на столе и дал старику. Сидр – не самое сильное укрепляющее средство, однако на старика он подействовал мгновенно. Тусклые глаза заблестели, и он продолжил тем же шепотом:

— Он, похоже, торопился вытащить еду из ранца и уронил на пол кое-какие мелочи. В числе прочего был бумажник, который твой отец поднял с пола и вернул молодому человеку, и тот убрал его в карман сюртука, а с одной стороны в бумажнике была прореха, и в ней виднелись банкноты. Я их видел, и твой отец тоже (не отодвигайся, Габриэль, нагнись поближе, нечего мною брезговать). Коротко говоря, он поделился с нами едой – по-честному, – а потом сунул руку в карман и дал мне четыре или пять ливров, после чего улегся у огня спать. Едва он закрыл глаза, как твой отец посмотрел на меня, и взгляд его мне не понравился. Твой отец уже некоторое время вел себя с нами очень резко, а все от отчаяния – его огорчала и наша бедность, и болезнь вашей матери, и что вы, детишки, день-деньской плакали и просили поесть. Поэтому, когда он велел мне пойти и купить дров, хлеба и вина на полученные деньги, мне отчего-то не захотелось оставлять его один на один с незнакомцем, поэтому я отговорился – сказал, мол, уже поздно и сегодня в деревне ничего не купишь (истинная правда). Но твой отец рассердился и велел мне пойти и сделать, как велено, а если лавка закрыта, стучать, пока не откроют. И я пошел, поскольку страшно боялся твоего отца, да, впрочем, и все мы тогда боялись его, но так и не сумел заставить себя далеко отойти от дома – боялся, вдруг что-то случится, хотя и не осмеливался прямо думать об этом. Сам не зная зачем, минут через десять я подкрался к лачуге на цыпочках, заглянул в окно и увидел… Господи, помилуй его, Господи, помилуй меня! Я увидел… я… Дай мне еще попить, Габриэль, я опять не могу говорить – дай попить!