Книга Пыль в доме, страница 15 – Харитон Мамбурин

Но!…мне наконец-то выдалась возможность побыть одному.

Задний двор нашего дома был запущен и тосклив, кусты сердито топорщились порослью так, что гаража почти не было видно, но пара скамеек, сколоченных еще моим дедом, держались. Одна из них и приняла моё седалище. Поковырявшись в полупустой пачке сигарет, найденных дома, я выудил одну из них, прикурил со спички, а затем неглубоко затянулся. Потянуло кашлянуть, но сдержался. Курю редко… точнее, не курил вообще, пока не попал в госпиталь Милуоки. А там…

Кожа, исчерченная черным, — это, конечно, странность. Вполне подходящая для такого места как Хейзелвуд, если спросите меня, но на ней все не заканчивается. Скорее начинается. Молния, невозможная мощная яркая молния, ударившая меня в месте, в которое ни одна посланница небес не смогла бы проникнуть, подарила мне не только эту раскраску. Она еще дала мне абсолютную память. Та самая «повышенная активность мозга», о которой говорил док Саммерс. Об этом я, конечно, врачам говорить не стал. Понял этот момент не сразу, хотя, что там говорить. Понял про свою память не я, понял он.

Тот, кого занесло в мою тыкву вместе с этим разрядом.

— «Как ты там, Михаил?», — интересуюсь я мысленно, делая еще одну затяжку, — «Можешь вылезать, мы одни».

— «Ты еще спроси, как у меня дела…», — не сразу, но раздается недовольное бурчание, — «Привыкай жить с тишиной в голове, Марк. Я занимаюсь нашими делами, а ты живи. Местные далеко не так просты, как ты себе думаешь, мелкий. Да и отец твой не идиот. Походит, успокоится, начнет вспоминать, поймет, что ты слишком взрослый. Еще не хватало, чтобы ты от меня больше подхватил, а потом спалился. Сам, всё сам»

— «Да я соскучился по тебе!», — ни грамма не тушуясь, выдаю я фразу, которую нормальный мужик не скажет никому. Вслух. Но самому себе ведь можно?

Ведь он — это я.

— «Размечтался, мелкий говнюк!», — прилетает мне саркастическая мысль, — «Тебе до меня еще далеко! Но мы над этим работаем…»

Михаил Волин, так зовут этого ворчуна. Да, в моей стриженной башке сидит натуральный русский, проклятый комми, причем не простой, а из будущего! Правда, комми из него такой, что даже из вороны бы лучше получился, но шутить над ним это не мешает. А еще этот хрен, которому как бы не пятьдесят лет — писатель! Ну, бывший писатель. Не шибко хороший, но далеко не дерьмо. По его собственным словам.

Когда мы оба проснулись на больничной койке в одном теле, то чуть не сдохли. Мозги у меня плавились от такого дела, как сыр на сковородке. Каким чудом уцелели — до сих пор непонятно, но сумели… разграничиться, что ли? Да, именно так. Не совсем, кое-что постоянно «просачивается» от него ко мне, но Михаил большую часть времени строго контролирует процесс, чтобы шло нужное, а не какая-нибудь хрень.

Почему я хорошо отношусь к дряхлому, вредному, противному, коммунистическому русскому, который сидит у меня в голове, ехидничает и обзывается? Наверное потому, что у нас душа на двоих, мы видим друг друга насквозь, со всеми чувствами, эмоциями и прочей дребеденью, а еще потому, что он меня не… подавил. Мог бы запросто похоронить Марка под своими воспоминаниями и прочим багажом, я бы тупо растворился к чертовой матери, но он не стал. Оставил мне мою жизнь, оставил всё, а сам засел сычом где-то там в подсознании и наблюдает, следит за тем, что просачивается на мою сторону, заботится, советует…