Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 162 – Полина Раевская

Тимур, хмыкнув, прикусывает губу и отводит взгляд. Несколько секунд молчит, будто решается на что-то, после чего смотрит на меня и твердо произносит:

— Ты — не спортивный интерес.

— Неужели?

— Да, и мне жаль, что ты так думаешь.

— Ты сам виноват.

— Да, я виноват. Прости! Прости, что я — еблан и не сразу понял, что ты…

— Что это вдруг? Наказание рублем так действует? — перебиваю, все еще не в силах слушать его откровения. Больно. Невыносимо больно.

Меня трясет так, что приходится крепче стиснуть ручки пакета. Я и не думала, что все это настолько сильно меня ранило, а теперь едва держусь.

— Ты, правда, думаешь, что меня волнуют бабки?

— А нет?

Он усмехается невесело и вновь качает головой.

— Вообще похуй, Зай, тридцаткой больше, тридцаткой меньше… Если для тебя это показатель и тебе так проще усмирить свою гордость, ок. Можешь оставить меня с голым хуем, я тебе все отдам. У меня, правда, ни хрена и нет: тачка битая, сотик, ну шмот какой-то есть люксовый да восемьдесят косарей в месяц — вот и весь я, — разводит он с отчаянной, смиренной улыбкой руками, дрожа от промозглого ветра, а я смотрю на него, не веря собственным ушам.

— Ты совсем поехал?

— Совсем.

Он делает шаг ко мне, смотрит так, что ветер проникает уже не под пальто, а в душу. И начинает завывать там, будто раненая волчица, когда Мингаров заключает мое лицо в ладони.

Я замираю, как и все во мне. Пальцы у него ледяные, обжигают холодом. Сердце болезненно колотится, с размаху ударяясь о ребра. Я дрожу вся — от ветра, от слез, от этой близости и от того, что больше не понимаю, как и куда от него бежать.

Тимур смотрит мне в глаза, стирает нежно мои слезы и, наклонившись, шепчет едва слышно:

— Я с ума по тебе схожу. Не сплю, не ем, все время думаю о тебе. Ты везде. Только ты. Я никогда такого не чувствовал.

— Прекрати. Я не хочу это слушать, — качаю головой, пытаясь сопротивляться, но ладони по-прежнему держат мое лицо настойчиво и в то же время бережно, будто я не женщина, которую он привык доводить до белого каления, а что-то хрупкое, что-то, что он до смерти боится сломать.

— Хочешь, Зай, — шелестит, сцеловывая мои слезы, — иначе послала бы давно такого придурка.

Я всхлипываю, кусаю дрожащие губы, пытаясь сдержаться, но не могу, ничего больше не могу.

— Хватит! Хватит, дергать меня за ниточки! — отчаянно срываюсь.

— Я не дергаю тебя за ниточки.

— Нет? А что ты делаешь?

— Боюсь, — будто ударом под дых прилетает его ответ. Я застываю, смотрю во все глаза, а он, не отводя взгляда, продолжает. — Да, боюсь. Боюсь, что не интересен тебе буду такой, какой есть. Я ведь ни разу не дотягиваю. Нет во мне ни хрена: ни ума, ни фантазии, ни опыта и предложить нечего, — безжалостно срывает он доспех за доспехом вместе с кожей. — Знаю, что повел себя, как неуверенный мудила, что причинил тебе боль. Прости! Прости меня! Я просто… я не знаю, меня клинит. Ты ведь такая… — он отчаянно с сокрушенным смешком качает головой. — Видела вообще себя? У меня не было таких женщин и не должно было быть, по крайней мере, еще лет десять. Я не знаю, почему, за что, но я не был готов. Ни к твоей свободе, ни к твоему интересу, ни к переменам в своей жизни, ни к этим чувствам, ни к чему… Вот и нес всякую чушь, цеплял твое самолюбие, давил, манипулировал, потому что по-другому не знал, как с этим всем справиться. Как лучше, как правильней... Я налажал, знаю. Повел себя, как жалкий, ограниченный урод и мне стремно, пиздецки стремно, но я… я просто не умею… ни говорить о том, что внутри, ни собой быть, ни вообще что-то, кроме банальных вещей…