Книга Ценнее времени, страница 43 – Алисия Райт

Андрей кивнул, и мы пошли молча. Снег скрипел под ногами, редкие прохожие обгоняли нас, торопясь по домам, и вскоре городская суета осталась позади.

Мы вышли к заливу.

От сильного восточного ветра захватывало дух, и я поглубже спрятала нос в шерстяной шарф.

Мы шли близко, и рука Андрея была совсем рядом, но я не решалась коснуться первой. И тут я почувствовала, как его пальцы легко, будто невзначай, скользнули по моей ладони. Он просто коснулся, как будто спрашивая разрешения. Мгновение, другое — и я сама развернула ладонь навстречу. Тогда он медленно, очень медленно переплел свои пальцы с моими, и от этого стало чуть теплее, хотя мороз, кажется, только усилился.

Вечером залив казался особенно красивым, словно перед нами какая-то арктическая пустыня: из-за недавнего шторма прямо на песчаной косе выросли огромные, подсвеченные луной ледяные торосы, похожие на обломки хрустального замка. Они громоздились друг на друга, острые, сине-белые и такие необычные.

Дальше, на берегу, сиротливо чернели перевернутые вверх дном рыбацкие лодки, укрытые брезентом и припорошенные снегом. Порывы ветра трепали края брезента. Вокруг не было ни души — только гул наползающих друг на друга льдин, и мы вдвоем среди этой суровой, застывшей красоты.

Мне всегда нравилось здесь гулять. Неважно, зимой или летом, с Танькой или проказницей Илонкой, но сейчас я вдруг поняла, что мне здесь нравится в разы больше. Несмотря на холод, который пробирался под куртку, несмотря на ветер, от которого слезились глаза. Или, может, именно благодаря всему этому. В городе было не так ветрено и прохладно, но там и не было этого простора и тишины. Здесь мы могли быть собой, без чужих взглядов, без этих дурачков Филипенко и Назарова, без их дурацких насмешек.

— Жаль, что зимой здесь нет кораблей, — сказала я, глядя на темную полосу воды, которая виднелась за торосами.

Андрей обернулся ко мне. В свете луны его лицо казалось бледным, а голубые глаза выглядели темнее обычного.

— Чем тебе не корабли? — он кивнул в сторону нескольких укутанных брезентом лодок.

— Нет, — улыбнулась я. — По весне здесь все иначе. Много рыбаков, грузовых суден, все живое.

— Вот бы однажды прокатиться, — сказал он тихо.

— На корабле?

— На корабле. Или просто… уплыть куда-нибудь. Далеко.

Он замолчал, и я поняла, что он думает не о море. О маме. О доме, где в воздухе висит запах лекарств. О кашле, который он слышит каждую ночь, и от которого замирает собственное сердце. О том, что он не должен знать в свои пятнадцать.

Я сжала его руку крепче.

— Когда-нибудь, — сказала я. — Все возможно.

Мы пошли дальше вдоль берега. Ветер дул в спину, подгоняя нас. Здесь было все красиво: лед, небо, и мы.

Мне хотелось, чтобы Андрей перестал грустить. Я понимала причину его печали и знала, что не смогу ее убрать, не в моих это было силах, но хотя бы здесь и сейчас, на этом пустынном берегу, я могла вытащить его из собственных мыслей. Хоть на полчаса. Хоть на десять минут. Поэтому я принялась рассказывать ему наши с Танькой приключения. Приключения, что тянулись с самого детского сада, когда мы были маленькими и глупыми, а мир казался огромным и полным возможностей.

— Однажды я стащила из дома коробок спичек, — начала я, и Андрей повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло любопытство. — Мне было лет пять. Мы с Танькой решили, что садик — это тюрьма, и его нужно сжечь.