Книга Свадьба бывшего, страница 5 – Ольга Слободская

— Он железный, Зоя Петровна.

— Все они железные, пока не плюнут.

Зоя Петровна работала у меня третий год и была единственной сотрудницей агентства «Белая лента», если не считать Бориса и фикуса у входа, который мы обе забывали поливать и который упорно не умирал нам назло. До меня она двадцать лет простояла администратором в ресторане «Ока» на Рождественской, пережила там четырёх директоров, два пожара и одну свадьбу, на которой жених с тёщей подрались тортом, и говорила, что после этого её ничем не напугаешь. Ей было пятьдесят четыре, она красила волосы в цвет «баклажан», носила на шее очки на цепочке и знала по именам всех поваров, официантов и банкетных менеджеров Нижнего Новгорода, включая тех, кто давно спился или уехал в Сочи.

А ещё она третий месяц сидела без зарплаты и ни разу мне об этом не сказала. Я знала это и так, потому что сама подписывала ведомость, в которой напротив её фамилии стояли нули.

Агентство помещалось в полуподвале на Ильинской, в доме девятнадцатого века с облупленными колоннами, и окна у нас выходили на уровень щиколоток прохожих. Летом мы целыми днями смотрели на сандалии, босоножки и кроссовки, а зимой на валенки и снег, и Зоя Петровна по обуви угадывала, кто идёт к нам, а кто мимо. «Вон лодочки бежевые, каблук пять сантиметров, это невеста, к нам», говорила она, и почти никогда не ошибалась. Почти. В последние полгода лодочки всё чаще шли мимо.

Правило организатора номер семь: клиент не уходит к конкуренту, клиент уходит в интернет. Там дешевле, там шаблоны, там нейросеть рисует приглашения за триста рублей, и молодые люди искренне не понимают, зачем им живой человек, который будет три месяца помнить, что у бабушки невесты аллергия на лилии, а у дяди жениха проблемы с давлением, и поэтому его надо посадить подальше от колонки. Они понимают это потом, на самой свадьбе, когда бабушка чихает в фату, а дядя падает лицом в оливье. Но потом уже поздно.

Я застирала манжету в раковине холодной водой, как учила мама, и посмотрела на часы. Восемь двадцать пять. Встреча была в одиннадцать, на летней террасе ресторана «Верхний» на Верхне-Волжской набережной, с видом на стрелку и мост, куда клиентка сама попросила прийти, потому что «там хорошо думается». До встречи мне надо было отвести Мишу в сад, заехать в типографию за образцами приглашений, позвонить в «Усадьбу на Откосе» и ещё в два загородных комплекса, потому что площадку клиенты пока не выбрали, и сделать лицо человека, у которого всё под контролем.

С лицом было сложнее всего.

— Мам, — сказал Миша с дивана в углу, где он сидел с самого прихода, болтая ногами и что-то записывая. — А ты знаешь, что у белого медведя кожа чёрная?

— Знаю, зайчик.

— Откуда?

— Ты мне вчера говорил.

Он задумался, полистал свой блокнот, нашёл нужную страницу и кивнул с удовлетворением учёного, который подтвердил данные эксперимента. Блокнот был толстый, на пружине, с синей обложкой, и на обложке Миша печатными буквами вывел: «ПАЛЯРНИКИ». Через «а». Я не стала исправлять, потому что он и так переписывал его дважды, и третий раз мог стать последней каплей для нас обоих.

Мише было шесть, в сентябре он шёл в первый класс, и уже полгода он собирал всё, что мог найти про полярников, Арктику, ледоколы, белых медведей и северное сияние. Началось это с меня. Когда ему было три и он впервые спросил, где его папа, я, не подумав, сказала, что папа полярник и работает очень далеко, на Северном полюсе, где нет ни телефона, ни интернета. Мне казалось, что это временно и что я придумаю что-нибудь получше, когда он подрастёт. Я не придумала. Он подрос, и полярник подрос вместе с ним, оброс подробностями, научился управлять ледоколом и однажды спас от смерти белого медвежонка, и теперь я понятия не имела, как этого полярника снять с дрейфующей льдины, не утопив вместе с ним моего сына.