Книга Свадьба бывшего, страница 62 – Ольга Слободская

Я не знала, чего боюсь. Это было хуже всего. Я боялась сразу всего.

— Мишенька, — сказала Вера Павловна, закрывая альбом. — Хочешь конфету? У меня леденцы есть. На палочке.

— Чупа-чупс?

— Он самый.

Она достала из ящика леденец, клубничный, в шуршащей обёртке, и Миша развернул его и засунул в рот, и стал сосать, глядя в окно на голубей. Я снова уткнулась в рассадку. Вера Павловна налила мне ещё чаю.

— Катенька, — сказала она негромко, так, чтобы Миша у окна не слышал. — Я тебе одну вещь скажу. А ты не перебивай.

Я подняла голову.

— Он тогда пришёл ко мне в понедельник. Вечером. Сел вот тут, где ты сидишь. И сказал: «Мам, свадьбы не будет». И больше ничего. Я налила ему водки. Первый раз в жизни. Мы сидели до двух ночи, и он молчал, и я молчала. Я ничего не спросила. — Она помолчала, разглаживая клеёнку здоровой рукой. — Я всю жизнь ничего не спрашиваю. Мне мама так говорила: лучше не знать, Верочка. Меньше знаешь, крепче спишь. Я и не знала. Про брата не знала, как он пьёт, пока соседи не позвонили. Про его жену не знала, что она гуляет, хотя весь двор знал. Про своего мужа, царствие ему небесное, тоже, наверное, много чего не знала. Я жила спокойно. Я думала, что это мудрость.

Миша у окна сосал леденец и считал голубей на крыше, шевеля губами.

— А потом он через неделю принёс коробку, — продолжала Вера Павловна. — Твою. Которую ты ему под дверь поставила. Там его свитер был, зубная щётка, всякое. И серьги. Мамины. Он их мне отдал и сказал: «Это тебе вернули». И уехал на свой север. На три года. А я опять ничего не спросила.

— Вера Павловна…

— Не перебивай. — Она подняла на меня глаза. — Я сохранила серьги. Они у меня в шкатулке лежат. Я их не надевала и никому не отдавала. Алиночке хотела, на свадьбу, а потом подумала: нет. Это не её серьги. Я сама не знаю, почему я так подумала. — Она помолчала. — Я старая стала, Катенька. Два инсульта. Сколько мне ещё осталось, неизвестно. И вот я лежала в больнице в декабре и думала: а может, зря я всю жизнь ничего не спрашивала? Может, если бы спросила, всё было бы по-другому?

Я молчала. У меня в горле стоял ком, большой, твёрдый, как недожёванный кусок пирога.

— Ты его любила? — спросила Вера Павловна.

— Это было давно.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Вера Павловна смотрела на меня долго. Потом кивнула, будто я сказала именно то, что она ожидала.

— Алиночка мне как дочь, — сказала она. — Ты должна это знать. Я ей жизнью обязана. Без неё я бы сейчас тут не сидела, я бы в доме престарелых лежала, в Кстово, или в земле. Она меня из больницы вытащила, когда врачи уже руками развели. Она меня ходить научила. Я её люблю. И я хочу, чтобы мой сын был счастлив. Я хочу этого больше всего на свете. Понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, — сказала Вера Павловна. — Пока не понимаешь. Но поймёшь.

Миша доел леденец и подошёл к столу с пустой палочкой в руке.

— Куда выбросить?

— Давай сюда, — сказала Вера Павловна и протянула руку. — Я выброшу.

Миша отдал ей палочку. Вера Павловна взяла бумажную салфетку из стаканчика, аккуратно завернула в неё палочку и положила в карман фартука. Не в мусорное ведро, которое стояло в двух шагах под раковиной, а в карман. Я это видела. Я подумала, что старые люди всегда так делают: суют мусор в карманы, а потом забывают и стирают вместе с фартуком. Моя бабушка тоже так делала. У неё в карманах после стирки всегда находились размокшие фантики.