Книга Свадьба бывшего, страница 66 – Ольга Слободская

— Была. Рассадку обсуждали.

— С мальчиком.

— С Мишей. Она пригласила.

Он помолчал.

— Она потом весь вечер была какая-то не такая. Тихая. Я заехал вечером, а она сидит на кухне и смотрит в альбом. Я спросил, что случилось. Она сказала: ничего, Максимушка, старость.

Я ничего не ответила. Я подумала о салфетке в кармане фартука и снова не поняла, почему о ней думаю.

— Почему полярник? — спросил Макс.

— Что?

— Почему ты ему сказала, что отец полярник? Можно было космонавт. Или военный. Или моряк дальнего плавания. Почему именно полярник?

Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, и лицо у него было спокойное, только пальцы на руле чуть-чуть постукивали, как будто он про себя отбивал какой-то ритм.

— Потому что далеко и без связи, — сказала я. — Удобно. Космонавты звонят с МКС, их по телевизору показывают. Военные приезжают в отпуск. Моряки присылают фотографии из портов. А полярник на льдине. Ни интернета, ни телефона. Ничего не надо объяснять.

— Удобно, — повторил он.

— Да. Мне было удобно, Макс. Ему было три года. Он спросил, где папа. Мне надо было что-то сказать. Я сказала первое, что пришло в голову, а потом уже нельзя было переделать.

— А правду ты не пробовала? — Он не повернулся ко мне. — Например: папа нас не захотел. Это было бы честно, нет?

Я смотрела на него и не верила, что он это сказал. Что он сказал это сам, своим голосом, с этим своим спокойным лицом, глядя на дорогу.

— Честно? Ты хочешь, чтобы я сказала трёхлетнему ребёнку, что его отец сказал: «это твоя проблема»? Это было бы честно, да?

Тогда он повернулся. Резко, на секунду отведя глаза от дороги, и машина чуть вильнула, и он тут же её выровнял.

— Я этого не говорил.

— Ты это передал через Алину.

— Я ничего не передавал через Алину.

— Значит, она соврала? — Я засмеялась, и смех вышел злой, некрасивый. — Значит, она пришла ко мне и сказала, что ты это сказал, а ты не говорил? Зачем ей это, Макс? Она мне подруга была. Она меня утешала. Она со мной ночами сидела, когда я ревела.

Он молчал. Долго. Мы проехали указатель «Чкаловск 30», потом какую-то деревню с церковью, белой, свежепобеленной, с синими куполами. Потом он сказал, тихо, не мне, а куда-то вперёд, в лобовое стекло:

— Я ей в июле сказал: передай, чтобы она мне больше не писала. Всё. Больше ничего.

— А я ей сказала: поговори с ним. Скажи, что я беременна. Что я не прошу ничего, ни денег, ничего. Просто чтобы он знал. И она вернулась и сказала…

— Я знал, — перебил он. — Я знал, что ты беременна. Она мне сказала раньше. До твоего письма.

— И что ты ей ответил?

— Ничего. — Он сжал руль. — Мне нечего было ей отвечать.

Я хотела спросить: почему? Почему тебе было нечего ответить, когда тебе сказали, что я беременна твоим ребёнком? Но мы въехали в Городец, и навигатор сказал женским голосом «через двести метров поверните направо», и Макс повернул направо, и мы остановились у деревянного дома с резными наличниками, выкрашенными в зелёный, где на заборе висела табличка: «Мастерская печатного пряника. П. И. Кокорин».

Пётр Ильич оказался высоким, сухим стариком с белой бородой до середины груди, в холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в очках с толстыми стёклами. Он встретил нас на крыльце, пожал руку Максу, посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Невеста? Красивая». Я сказала, что я не невеста, я организатор. Он сказал: «А, ну всё равно красивая», и повёл нас в мастерскую.