Книга Пожалеешь, что предал, страница 14 – Лу Берри

А у меня самого внутри почему-то было погано.

И совсем некстати, из ниоткуда, вдруг всплыл в голове вопрос — где они сейчас?.. Аля и Аглая. Правда ли отправились к Валентине Антоновне, как и собирались, или…

— Пойдём ужинать, — Анжела потянула меня за руку, отвлекая от размышлений. — Я ужасно голодная, а нам с малышом нужно хорошо питаться!

Часа через два мы уже лежали в постели. Анжела устроилась головой у меня на груди, листая на телефоне бесконечную ленту маркетплейса, то и дело тыкая экраном мне в лицо.

— Смотри, милый, как тебе эти шторы? А вот это платье — шикарное же, да?

Я вяло кивал, не особо вникая, и лениво переключал каналы на телевизоре в поисках чего-то, что могло бы прогнать этот назойливый камень в груди.

И вдруг наткнулся на выпуск новостей.

— …сегодня вечером на трассе М-12 произошла страшная массовая авария, — напряжённым голосом сообщала диктор. — В столкновении участвовали междугородний автобус, грузовой автомобиль и несколько легковых машин. На месте происшествия вспыхнул сильный пожар…

Что-то оборвалось внутри — резко, больно, без предупреждения.

Я похолодел.

Если Аля и дочь действительно поехали к Валентине Антоновне — то трасса М-12 была именно той дорогой, по которой проходил маршрут нужного им автобуса.

Пальцы стиснули пульт так, что побелели костяшки.

— Милый, а вот это платье тебе как? — Анжела снова ткнула мне телефон под нос, не замечая, что со мной происходит.

Я резко отмахнулся, даже не заметив, как грубо это вышло.

На экране мелькали кадры с места аварии — искорёженный металл, чёрный густой дым, мигающие красно-синие огни спецтехники, суетящиеся фигуры в оранжевых жилетах.

А потом камера дала крупный план.

И среди осколков стекла, обугленных обломков и разбросанных по асфальту вещей я увидел её.

Маленькую панамку. Жёлтую. Полуобгоревшую, но все ещё узнаваемую, с вышитыми на ней подсолнухами.

Ту самую, что Аглая прижимала к себе, как щит, все то время, что мы ехали до вокзала.

Экран стремительно поплыл у меня перед глазами.

Мне показалось, что мир перевернулся. Одним махом встал с ног на голову.

Показалось, что я лечу куда-то в пропасть и не могу остановить это падение, и хотя физически продолжал сидеть на кровати, вокруг меня все плыло и дрожало.

Кадры на экране продолжали меняться, диктор что-то говорил дальше — про пострадавших, про перекрытое движение, про работу спасательных служб — но я больше ничего не видел и не слышал. Все чувства будто выключили, оставив только гулкую, оглушительную тишину внутри моей черепной коробки.

Перед глазами так и стояла эта жёлтая панамка, а в ушах звенел голос дочери — тонкий, надломленный, полный настоящей, недетской боли: «Папа, почему ты меня больше не любишь?».

А следом, эхом, накатывал другой голос. Голос Али. Ровный, ледяной, тот самый, каким она никогда прежде со мной не разговаривала: «У тебя внутри совсем ничего не екает?»

Екает.

Ещё как екает. Сейчас — так, как не екало никогда в жизни. Будто сердце, до этого момента спокойно перекачивавшее кровь по привычному, отлаженному маршруту, вдруг взбунтовалось, забилось рвано, невпопад, разрывая грудную клетку изнутри.

Я вспомнил, как совсем недавно, всего пару часов назад, сказал ей — тебе лучше исчезнуть. Своими собственными губами. Своим собственным голосом — спокойным, холодным, самодовольным. Сказал так, будто отдавал распоряжение подчинённому, а не выносил приговор матери своего ребёнка.