Книга Пожалеешь, что предал, страница 5 – Лу Берри

Я сорвалась с места, даже не додумав эту мысль до конца — ноги сами понесли меня вперёд, мимо скамеек, мимо клумб с поникшими от жары петуньями, к дальнему краю парка.

И тогда я увидела её.

Маленькую фигурку в измятом, испачканном по подолу сиреневом платье. Она стояла у самой ограды вольера — одна, сгорбленная, потерянная, будто весь огромный мир вдруг обрушился на её хрупкие плечи и она не знала, как теперь под ним устоять.

— Аглая!

Крик вырвался из меня сам собой. Я не помнила, как преодолела последние метры — помнила только, как рухнула на колени прямо в пыль перед ней, обхватила руками, прижала к себе так крепко, будто боялась, что стоит на секунду ослабить хватку — и она снова исчезнет, растворится, как сон.

— Господи… господи, я так испугалась… так испугалась, доченька моя…

Голос дрожал, срывался, а руки тряслись так сильно, что, казалось, эта дрожь перетекает в тело дочки.

Аглая всхлипнула, зарылась лицом мне в шею, и я почувствовала, как её слёзы текут по моей коже — горячие, солёные, невыносимые.

— Олени ушли, — прошептала она едва слышно. — Все ушли…

Я не сразу поняла, о чём она.

А потом дочка отстранилась — самую малость, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза — и спросила таким тихим, таким взрослым от испуга голосом, что у меня внутри что-то оборвалось во второй раз за этот вечер.

— Мамочка… а папа тоже от нас уйдёт? Как олени?

Я замерла.

Слова Пети — «Я её люблю. Я на ней женюсь. А ты мне больше не дочь» — вернулись эхом, ударили под дых с новой, беспощадной силой. И только сейчас, глядя в испуганные, покрасневшие от слёз глаза своего ребёнка, я по-настоящему, до самого дна, осознала всё случившееся.

Он мне изменил.

Предал.

У него другая женщина. Красивая, молодая, наглая.

И она беременна.

Осознание накрыло меня с головой, как ледяная волна — так внезапно и так сильно, что я едва не задохнулась. Я порывисто уткнулась лицом в волосы дочери — и слёзы хлынули сами собой. Беззвучные, горячие, неудержимые.

Я не знала, что ей ответить.

Не находила ни единого слова, которым можно было бы утешить ребёнка, которого только что бросили, растоптали, предали ради чужой женщины. Как объяснить шестилетней девочке то, что я сама пока не могла до конца осмыслить?

Но молчать было нельзя. Только не сейчас, когда она смотрела на меня так, будто я была последней твёрдой опорой в этом сошедшем с ума, на глазах рушащемся мире.

Я выпрямилась и взяла её лицо в свои ладони. Заглянув в мокрые от слёз глаза, сказала — тихо, но твёрдо, вкладывая в каждое слово всё, что у меня осталось:

— Даже если папа уйдёт — я останусь с тобой. Слышишь? Я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось. Я всегда буду тебя любить.

Аглая всхлипнула ещё раз, но уже тише — и вдруг обняла меня за шею обеими руками, крепко-крепко, словно в моих объятиях искала укрытия от бури.

И я должна была её защитить.

Сколько мы так простояли — я на коленях, в пыли, а она — прижимаясь ко мне всем своим маленьким дрожащим телом — я не знала. Мы молчали, потому что слов больше не было. Была только боль, которую невозможно было выразить даже всеми существующими в этом мире словами.

Наконец Аглая тихо шмыгнула носом и спросила:

— Мамочка, а мы можем пойти домой?

От этого простого детского вопроса мне вдруг стало страшно.