Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 130 – Екатерина Нагорная

Осела на землю дружина княжеская вся разом. Головами замотали воины бывалые, застонали, жаловаться принялись. Огонь зелёный из глаз пропал. Очнулись, болезные. Ошалелые, что щенки, глаза впервые открывшие. Потихоньку в кадушках, что на плечах у них росли, мысли какие-никакие появляться начали. Колояр к ним пошёл — порядок наводить, пока не натворили чего. Саганай к брату бросилась. Обнялись, на своём шепчутся, обнимаются. Ишкасы их обступили, лица держать стараются, только не очень уже выходит, да и кони снова выдают — гривами трясут радостно. Маринка к Шурке пошла. Села на землю рядом, по коре срамной древо несчастное гладит, плачет-приговаривает. Засуетились, в общем все как-то. Со мной да Пересветом — его руки я так и не выпустила — псари остались да часть дружинников.

И Алёнушка поодаль стоит. Спокойная такая, улыбка едва заметная на губах блуждает... Надо же, и бежать будто не собирается. Да и не сможет — плотное кольцо из людей наших да из союзников. И собаки настороже. Не уйдёт.

— Что же ты, — говорю, — за сестрицу не вступилась? И сейчас не грустишь. Али не жаль её?

— А чего жалеть? — ответствует. — Нет её и нет. Глупа оказалась сестрица, засиделась в тереме княжеском, гордыня ей глаза застила. Теперь я великая сорная матка. Сама поведу своих детей и ошибок прежних повторять не стану.

Спокойно сказала, уверенно. Будто дело у неё уже решённое.

— Так нет твоих детей больше. Одних перебили, другие очнулись. Некого тебе вести, крапивна-матка, — это Заяц в разговор влез, не удержался.

Только бровью дёрнула.

— Я есть, и этого довольно. А детей мне боярин ваш даст. А нет, так того вон заберу. Тоже крепкий, хорошие детки от него пойдут, — и на Выя кивает.

Как я взъярилась:

— Нет, тварь! Не получишь ты мужа моего. Своими руками шею тебе сверну, некого в подвале запирать будет.

— Отдашь, — улыбнулась этак и глаза чуть прищурила, — отдашь. Захочешь, чтобы жив был Пересвет, и отдашь. Ему ведь, боярыня Ярослава, теперь два пути: живу быть Зелён-батей или помереть.

— Жить и мучиться? Да ваш Зелён-батя благодарен был, когда Пересвет его зарубил! Думаешь, своими руками отдам мужа на муку великую? Думаешь, дам ему плодить тех, с кем он бился за своих людей, за сына, за тебя-обманщицу? Нет. Не отдам.

— Тогда он умрёт, — пустой голос у Алёнушки, холодный, безжалостный.

Не надо шипов, не надо меча вострого — словами сердце моё пронзила. А я своими разбила вдребезги.

— Значит, умрёт.

Я и не заметила, как вокруг нас все собрались. Мне теперь всё равно было, что и кто вокруг. Жаль, меча-кладенца под рукой нет — обрубить эту погань сорниковскую, чтобы ушёл любимый мой человеком. Или самой ему сердце пронзить, чтобы не терпел муки более. А сама в лицо смотрю Пересвету, надежду ищу — вдруг поборет эту мерзость, вдруг встанет. Напрасно...

На мгновение глаза открыл свои ясные. Шевельнул губами тихонечко — то ли имя моё шептал, то ли прощался.

Марина рядом всхлипывает на плече у Выя. Колояр кулаки сжимает да зубами скрипит. Собаки поскуливают тихонечко. И молчание. Такое плотное, такое тяжёлое...

Тут вдруг суета какая-то в рядах образовалась. Мяв кошачий утробный, шипение, охи да ругань — оказалось, сквозь толпу звери вещие пробиваются. Ночень народ разгоняет, чтобы того, кто за ним следом идёт, пропустили. А это Серый волк с двумя скляночками в зубах.