Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 129 – Екатерина Нагорная

— Пойдём с нами, сестрица, — пела старуха-княгиня, — Пойдём, милая, третьей нам будешь, третьей да равной.

Шурка скрипеть матерно перестала, но продолжала угрожающе раскачиваться. Княгиня всё не унималась. Манила перспективами, соблазняла полями, одной Шурке отведёнными, ветрами послушными да солнцем ласковым. Древо срамное выругалось в итоге — зря расточала красноречие великая сорная матка.

Зря не зря, а песня сменилась на другую.

— Чую я в тебе, сестрица, иномирье дальнее, холодное да неприветливое. И проклятье чую. Идём с нами, сестрица, как зову тебя, и я тебя от облика чужого избавлю. Имя новое возьмёшь, с нами будешь семена сеять да детей наших по мирам вести.

И всё так сладко, так гладко.

— Неужели поведётся Шурка, — тихонько спросила я у Марины.

— Нет, ни за что. Она ж сорников ненавидит. Гоняла их от бабулиного дома почище овчарки цепной, даром что шагу тогда сделать не могла, — уверенно ответила ведьма, убеждённо. Только вот малюсенькое такое сомнение во взгляде проскочило. А вдруг Шурка снова человеком стать мечтает? Из нас ей никто такого не предлагал ведь. Мыслей таких не было даже. А что если вдруг..?

— Берёзонька, сестрица моя белянушка! Будут детки наши косы твои плести зелёные, водицей тебя поить родниковой, птах весёлых к веткам твоим загонять...

Чего-то понесло бабку... Похоже, она не знала уже, чем Шурку на свою сторону переманить, вот и несла всякий бред, лишь бы повысокопарнее да помасштабнее. Я на Алёнушку глянула, а у той в глазах огонька зелёного поубавилось, да и выраженьице такое стало... нехорошее.

А княгиня всё соловьём разливалась, дорожкой красной под ноги... под корни Шурке стелилась, невозможное сулила. Только тоже потихоньку о чём-то догадываться начала. Мёду в голосе поубавилось, в глазах злость колючая проснулась.

— А не пойдёшь к нам сестрицею, — возопила великая сорная матка, — так заставлю тебя, древо срамное, окаянное!

Она выставила вперёд раскрытые ладони, и из них злым роем полетели шипы зелёные. Воткнулись в Шуркину кору. Берёза яростно заскрипела, зашумела болезненной бранью... Видно, было у сорников что-то, что и деревьям могло вред нанести. Шурка, ругательски ругаясь, закружилась на месте, высекла ветвями воздух, ветками сломанными врагов закидала... Замерла на месте, закричала тонко и зло и рухнула прямо на княгиню-матушку, на возок да часть дружинников сорниковских помяла.

Возок в щепки. Так вот бесславно и глупо закончил свой век князь-клюковка. Даже жаль его стало немного. Ну мажор, ну скотина редкостная и жадина завистливая, но что ж так-то...

Чудом осталась жива Саганай. Шурка, падая ветки свои раздвинула да переплела так, что княгинюшка молодая будто в гнезде очутилась — ни царапинки, ни синяка. Братец её, чуур Ильсар, тоже не пострадал почти — его просто отбросило и что-то он там за ногу схватился. Недосуг разглядывать было.

А вот старуха крепкая оказалась. Берёзой её придавило, но она ещё жива была, всё там копошилась, вертелась — вылезти пыталась. Будто не человеческое тело у неё было, а колода деревянная. Может так и было. Короткими шипами всё по сторонам швыряться пыталась... Длинными кого-то из нас достать. Один прошёл совсем близко от Саганай. Она вдруг схватилась за него, дёрнула, и, пока мы все с отропью боролись, вскочила и воткнула этот самый шип в самое сердце великой сорной матки — или в то место, где оно могло быть. Старуха завопила, забилась, прижатая к земле берёзовым стволом. И... всё. Не стало её. Колода деревянная с чертами человеческими — как раз детишек по ночам пугать.