Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 61 – Екатерина Нагорная

— А не снедает ли тебя, боярыня, тоска, али беда с тобою приключилась?

— Хорошо всё, не жалуюсь.

— Да вижу, что не жалуешься, — потянул за руку настойчиво, на колено усадил. — Только боязно мне на тебя, тихую такую, смотреть. А ну как чего удумала?

Смешно, ага.

— Да ничего я не удумала. Может я за голову взялась, поумнела, решила достойной женой тебе стать.

— Решила она... — вроде как в шутку возмутился. — А я то уж подумал: не летает ли по ночам к жёнушке моей змей огненный? Не сушит ли ей сердце тоской да истомой?

— Знаешь, что?!.. — это вот вообще перебор. Я взвилась с Пересветова колена, пробила бы потолок головой, но он меня за руку крепко ухватил.

— Вот, вижу — моя Ярослава. А то уж беспокоиться начал, не подменили ли? — ещё и улыбается, гад.

А Пересвет ладони мои, пальцы исколотые нежит.

— Совсем ты псарню забросила. Никша уже не раз приходил — не справляются они там одни.

— Ничего, справятся. Всему, что сама знала — научила. Без меня же жили как-то, — а у самой сердце от тоски сжимается, да больно так, слёзы сами на глаза наворачиваются, только-только не проливаются. — А я вот рукоделием теперь займусь, как доброй жене положено. Даже получается немного...

— Да добрая ты жена, добрая, — улыбается боярин и по голове меня гладит ласково, как дитя, — хоть и нрава неугомонного да пламенного. Хоть и жаловались на тебя, но Колояр сказывал, что дом ты вела мудро да дерзко. До многого я и сам бы не додумался, кое-что упустил по недомыслию. За одно то только, чтобы собак на запах сорничий выучить, расцеловать тебя готов. Важное дело сделала, ох, важное! Так что бросай слёзы лить да печалиться. Не для того я тебе псаревы наряды справлял, чтобы ладушка моя по углам тосковала.

И такой довольный ухмыляется, глазами сияет, соболями играет.

Вздохнула я глубоко да прерывисто:

— А расцеловать?

Развеселился Пересвет окончательно. К груди прижал да расцеловал в щёки — звонко, жарко. С колена ссадил.

— Велю тебе наряды новые принести. Берись за дело, боярыня Ярослава.

И ушёл. А я в слёзы: расцеловал меня муж неправильно.

* * *

Как бы то ни было, а весна есть весна. Дни светлее, люди веселее. Вскоре снег сошёл, трава зелёная показалась, птицы потянулись с юга.

А мы не то чтобы перешли на осадное положение, но караул удвоенным остался, а собаки по двору вольно бегать стали. Под присмотром, конечно. Дановы друзья новые, те, что из школы юного псаря, всё, конечно, пытались мальчишку нашего за ворота сманить, он и сам умолял-просился, но тут всё наше ответственное взрослое население стояло намертво — только боярский двор и ни-ни. Во всяком случае, пока мы не придумаем, как эту ребячье-собачью стаю уберечь от чужих да недобрых. Не приставишь же десяток сторожей — у семи нянек, как известно... Я одна за всеми не угонюсь. Пока была надежда только на Серого, но его одного детишки так уматывали, что он вечерами падал и засыпал без задних лап. Это тоже не дело — надо беречь полуволка, он у нас один.

Да и у Дана характер испортился. То есть, не прям испортился, а стал мальчик наш себя вести как обычный ребёнок. И капризничал, и ногой топал, как что не по его, и договариваться пытался. Ему же с друзьями надо: то на реку — по льдинам скакать, то грачей на поле гонять, то по лесу бегать — аукаться. Прятки, салки и вся вот эта ребячья радость, не всегда родителями одобряемая и не всегда им известная. В таком вот ракурсе, конечно, вся охрана детям только мешала. Даже я. Тем более, я — я ж, вроде как, мать теперь.