Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 98 – Екатерина Нагорная

Я нашла руку Пересвета, в расчёте на поддержку, но... Что это с моим боярином? Побледнел до белого, зубами скрежещет, кулаки сжал яростно. И выдохнул вдруг:

— Алёнушка…

* * *

Вот так номер!

Я судорожно стала вспоминать, что мне там Колояр про бывшую невесту боярскую рассказывал... Ну да, как-то так и описывал, минус сорниковские приметы.

Сорники подвели Алёнушку к Зелёну-бате, тот довольно заурчал, зашевелил своими корешками-ветками. Дальше было не видно, потому что вся эта толпа обступила их двоих и снова завыла. Это вой у них песней зовётся, ага.

Вот, что я заметила. Во-первых, детей в этой толпе не было. Только взрослые. Может, конечно, там, в землянках обитала малышня, но пока вот так. Во-вторых, часть сорников, у кого тряпьё было поприличнее да поновее, скрывали свои лица под тряпичными масками, какие я видела вовремя того сражения, когда мы Дана искать вышли. Странно как-то: от своих-то чего скрываться?

А потом что-то пошло не так. Зелён-батя издал полу-рёв, полу-всхлип, послышался женский стон, переходящий в крик, отчаянный и яростный. Песня сорников сбилась, смешалась, перешла в подвывания и всхлипы. Что там творится у них?

Самое сложное было удержать на месте Пересвета. Он уже почти вскочил, когда я вцепилась в его плечо одной рукой, обхватила за шею и зашептала яростно:

— Не надо! Их слишком много. И ей не поможешь, и себя погубишь!

Боярин беспомощно скрёб пальцами землю, вырывал траву с корнями и рычал.

— Пожалуйста, милый, не надо! Подожди, подожди немного... Нас же Дан ждёт... — я умоляла, я тянула его вниз, не давая сорваться с места. Я так за него боялась...

Нет, я даже мысли не допускала, что Пересвет не попытается спасти Алёнушку. Конечно, спасёт! Больше того, я бы удивилась, если бы он не захотел этого сделать. Удивилась бы и, наверное, немного разочаровалась: ведь если он бросил бы её в беде, то и со мной мог бы поступить так же. Нет, спасать бывшую моего боярина было надо. Но с умом, не очертя голову. Ребёнок же у нас!

Меж тем, воющая сорникова толпа расселась немного, и те двое, что до этого провожали Алёнушку к Зелёну-бате, повели её обратно — сникшую, обессиленную, будто куклу тряпичную тащили. Завели-занесли в хижину, вышли и дверь за собой прикрыли. Что характерно, не на засов, не на щеколду, не на замок — просто прикрыли и всё. Хм... Странно...

Мы выждали время, пока разойдутся все. На площади остался только Зелён-батя. Корни его висели безжизненно, и сам он весь был какой-то унылый. Видимо, не удался ритуал. Интересно, что там происходило? А то у меня ассоциации какие-то... ну... нехорошие...

Не знаю, о чём думал Пересвет. Я его вообще сейчас не узнавала: это был не воин, пылающий благородной яростью, которого я пыталась удержать на месте, это был убийца — его бы не остановили ни мои объятия, ни мои мольбы, ничего. Даже клубочек притих.

Пересвет бесшумно скользнул по склону. Я, конечно, увязалась за ним.

— Ты куда? — ледяное лезвие, не голос.

— Я с тобой, — только попробовал бы он он меня там одну оставить. Ещё чего!

Плечом дёрнул: как хочешь, мол.

Зелён-батя даже сообразить ничего не успел, ни пикнуть, ни вздрогнуть, когда перед ним боярин возник. Размахнулся Пересвет да всадил меч в грудь чудища, туда, где сердце у людей. Рухнул сорников божок, рухнул будто пень выкорчеванный завалился. Сошла яркая зелень с глаз, лицо прояснилось. Губы дрогнули будто бы в улыбке слабой, шевельнулись, и вот я поклясться готова, что в последнем шёпоте расслышала: «Благ...» Да и всё. Помер Зелён-батя, сухой колодой остался лежать на площади. Отчего-то, где-то в самой глубине сердца, я ощутила жалость. Хотя ведь не должна была. Чего эту тварь мерзкую жалеть? И всё же это «благ...» Что бы это значило?