Книга В порядке исключения, страница 81 – Юлия Устинова

— Зачем так? Мать же, — по голосу понимаю, что Вове не по душе, как я отзываюсь о матери.

Но я хочу, чтобы он знал, понимал, с кем имеет дело.

— Мы лет пять вообще не общались. Потому что в очередной раз она приперлась ко мне на работу. Бухая в хлам. Просила деньги. Я вызвала чоповцев.

— Жестко.

— Мы никогда не ладили. Если можно так сказать. Я с семнадцати лет живу одна. А теперь мне приходится вытирать ей задницу. И я это все ненавижу. — Теперь я вздыхаю. А Вова молчит. — Я же сказала. Я нехороший человек.

— Чё заладила-то, Свет? — он потирает мое плечо. — Тяжело тебе. Это ясно-понятно. У меня вон отец болел. Онкология. Ну он недолго лежал, и то мы с матерью выдохлись. Родня чё? Всё? На мороз упали?

— Типа того… — При слове “мороз” меня передергивает от заимствованного у тёток воспоминания. — Когда мне было три месяца, мать меня вынесла на балкон. Погулять. А сама дома уснула. Это был, получается, январь. Отец пришел через несколько часов с работы. Они тогда ещё вместе жили. Занес меня. Её избил. Она давай звонить матери своей, жаловаться. Та приехала, и отец ей рассказал, как мать меня чуть не угробила. Ну бабка давай охать-ахать. Матери не понравилось. Они разругались… Это мне тётки рассказали уже потом. Как ты понимаешь, я была нежеланным ребенком.

О том, сколько раз за последние недели я думала о том, что зря отец меня спас во младенчестве, я Вове не рассказываю.

— А своих? Хочешь?

— Куда мне? Есть уже ребёнок.

Вова тяжело вздыхает.

И это что-то новенькое. Сегодня мы общаемся вздохами?

— У тебя когда отпуск?

— Был. В ноябре. Брала, чтобы в больницу ездить.

— Весь отгуляла?

— Не весь. Но мне на работе лучше. — Я снова выпутываюсь из его теплых объятий. — Вов, не надо меня развлекать. Я в порядке. Просто… Если тебя вот такое устраивает… Потому что я больше тебе дать не могу. Ничего... Нечего, Вов.

У Панкратова блестят глаза, и он говорит, что его всё устраивает. А меня устраивает, что его всё устраивает.

Так проходит январь.

А к февралю в состоянии матери происходят ощутимые подвижки.

О полном восстановлении речи, конечно, не идет.

Ощутимые — с учетом её ситуации.

К нам ходит массажистка.

Мать её не любит. Бубнит, морщится, едва увидев, иногда пытается оттолкнуть.

Речь матери составляет набор звуков, отдельные слоги, изредка и не к месту вырываются короткие слова. «Да» и «нет» она выдавливает, но путает.

Мать часто лежит, смотря в стену или перед собой. Иногда плачет — без всякой причины. А порой смотрит на меня, и видно, что узнает и даже понимает, а сама сказать ничего не может.

В такие моменты я тоже, бывает, плачу. От безысходности.

Рука пострадавшей стороны у матери почти не работает. Кисть сжата, пальцы не разжимаются. Нога лучше — может чуть поднять, согнуть в колене.

Встать без опоры — дохлый номер. Садиться без помощи ей тоже тяжело, зато на кровати к марту она уже может сама приподниматься на локте и даже поворачиваться.

На этом видимый прогресс заканчивается.

Заканчивается и март. А жизнь идет. Её, моя, Вовкина.

Панкратов живет на два дома. Чаще ночует у меня. Редко — мы у него.

Но скоро у Вовы начнется дача. Матери нужно будет помогать с посадками.

С Ольгой Васильевной мы познакомились на Восьмое марта.

Вова позвонил и сказал, что она ждет нас в гости.