Книга Острые предметы, страница 125 – Юлия Устинова

— Да что такое?

Подтянув ногой табурет, опускаюсь напротив.

— Это все я виновата. Я беременная с такими мыслями ходила, Саш… Я же… Я же поздно узнала, уже в конце августа. До последнего не верила. Потом к маме обратилась. Она меня повела… Ну… к врачу и потом про аборт договорилась, я же еще несовершеннолетняя была. А я не пошла. Я просто осталась дома. Я слышала, что это очень больно. Мне было стыдно и страшно. И я не пошла. И потом… Я не хотела… — она начинает плакать, прижав ко рту стиснутую кисть — тихо, но сразу навзрыд. — Я его не хотела… И теперь вот… Это мне в наказание. Но ладно — мне. А ему-то за что? За что, Саш?

Подавшись вперед, обнимаю ее и даю возможность выплакаться. Затихает вскоре, и когда понимаю, что готова слушать, говорю:

— Я даже боюсь представить, с какими ты ходила мыслями. Тебя не за что наказывать, Женя. И ты сама себя не наказывай. Ты умница, Жень. Умница. Ты столько перенесла… Одна…

— Не одна. Дедушка был рядом, — всхлипывает. — Он все для нас сделал. Он и кроватку купили, и коляску… — чувствуется, что теперь уже по деду слезы льет. — И вот… Миша только подрос, а он… А он бы сейчас так радовался… Это я его довела.

— Жень, херню несешь, — строго осаждаю ее, в то же время поглаживая по спине. — Твой дед… Он и не мог по-другому. Такой мощага был. Так любил тебя. Всем бы такого деда.

— Да… А я его как… И все равно… Миша же не виноват! Я не должна была! Он… Он еще в утробе все чувствовал… А я… — задыхаясь, вершит над собой суд.

— Разве ты плохая мать, Жень? Разве ты его не любишь?

— Конечно… Я его очень люблю… Но я не знаю… Мне кажется, что я все вечно делаю не так.

— Ты делаешь всё. Просто — всё. А если кому-то что-то не нравится, пусть займется нахер своей жизнью и воспитанием своих детей! Перестань на себя наговаривать, — уже не прошу, а требую. — Чем это так… — потянув носом воздух, оглядываюсь на стоящую на плите сковороду.

— Ну вот! — Женя подскакивает. Сворачивает газ и поднимает крышку. — Я сожгла наш завтрак. И сковородку испортила, — снова чуть не плачет.

От изрядно подкопченного омлета идет дымок.

Я встаю, забираю у Жени крышку и закрываю все, как было.

— Купим другую сковородку. Сядь, — взяв ее за плечи, усаживаю за стол. — Я сам приготовлю. Завтрак Хрюшки ела когда-нибудь? — переключаю ее с тяжелых мыслей.

— Нет, — с красным носом и заплаканными глазами Женя усмехается. — А как это?

— А сейчас увидишь.

Из духовки достаю другую сковороду — древнюю, как сама жизнь, чугунную, которую хрен спалишь. В дело идет все: вчерашнее пюре, яйца, сосиски, лук и помидоры.

Пока все прожаривается под крышкой, беру с холодильника конверт и опускаю на стол перед Женей.

— Тут деньги. Для матери. Пока часть, — объясняю. — Убери куда-нибудь.

— Саш… Откуда? — нерешительно спрашивает.

— Заработал. Что-то не так?

— Нет… — зажав пальцами кончик носа, она трясет головой. — Хорошо. Спасибо.

— Там пока мало. И частями лучше не отдавай. Потом все сразу. Только возьми с нее расписку. И желательно это при нотариусе сделать, — учу Женю, как ей быть с матерью.

Может, и цинично, но а как с ней еще поступать, с этой конченной теткой, которой хватает совести что-то делить с родной дочерью и внуком?

Да, я психую на Женину, так называемую, мать, потому что никто не смеет так с ними обращаться. И этому больше не бывать.