Книга Острые предметы, страница 94 – Юлия Устинова

Дело не конкретно в Максиме или ком-то еще. Нет.

Так бывает почти всегда, если я встречаю кого-то из прежнего круга общения, кого-то, кто знал меня в школьные годы — обычной девчонкой без особых забот и хлопот.

С новыми знакомыми такого не случается. И с Сашей.

С Сашей я — это я: прежняя и настоящая. С ним я удивительным образом принимаю себя любой, со всеми недостатками. Ну… почти.

Но не прямо сейчас… Нет. Сейчас я снова кажусь себе одним сплошным недостатком, ходячим изъяном и досадным недоразумением.

Сохраняя нейтральное выражение лица, я инстинктивно жмусь к Саше. И он так же естественно заводит руку мне за спину и приобнимает за поясницу.

А потом Шарафутдинов просто сгребает нас обоих в объятия, наехав как бульдозер.

— Привет! Нихрена себе встреча! — взволнованно приветствует.

Максим такой же высокий и крупный, как Саша, и я оказываюсь зажатой между двумя мужчинами.

— Здоров, Макс! — сдавленно грохочет Саша, тоже удивленный таким поворотом, и подталкивает собой Максима. — Вот ты шкаф стал! — потеснив в сторону, хлопает его по плечу. — Чуть девушку мне не раздавил.

— Привет, Максим, — смущенно смотрю на него, держась за Сашу. — Давно не виделись.

— Давно, Жень. Рад тебя видеть, — очень крепко пожимая Сашину руку, с трогательным видом кивает мне.

Я выдавливаю неловкую улыбку в ответ на его — теплую и дружелюбную. И Шарафутдинов переводит взгляд на мою кисть, которую я машинально опустила Саше на живот, и шире улыбается, фокусируясь непосредственно на лице Химичева.

Такое не сыграешь, да и зачем? Максим искренне радуется нам. И теперь мне становится совестно за предвзятость, с которой я уже собиралась встречать Максима.

Он повзрослел, возмужал, но будто бы и остался прежним — темноволосым, громким, большим и немного неповоротливым. А вот девушка-шатенка рядом с ним — невысокая и худенькая. У нее симпатичное каре и очки, сквозь которые она перескакивает любопытным взглядом с Саши на меня.

Максим с явным намерением представить свою спутницу берет ее за руку.

Но знакомство срывается. Я несусь к фонтану и строго кричу сыну:

— Миша! Миша, туда нельзя!

Услышав меня, Мишка опускает ногу, которую уже было пытался забросить на бортик, решив повторить за более взрослыми детьми. Двое мальчишек залезли прямо в фонтан. Им лет по десять; орут, бегают, матерятся.

— Нет, это фонтан. Туда нельзя. Он для красоты, — терпеливо объясняю сыну, пока вытираю носовым платком его мокрые пальцы. — Машинку можно возить и все. А туда, — за бортик указываю, — нельзя. — Насупившись, сын смотрит на мальчишек, расхаживающих вокруг высокой чаши по центру и тем самым превращающих мои слова в пустой звук для ребенка. Тогда я встаю и включаю взрослую тетю-зануду: — Ребят, вы знаете, что это неприлично — то, что вы говорите? Уши же вянут! И в фонтан лезть запрещено. За это даже штрафуют. Ну-ка, вылезайте!

Пристыженные мальчики выбираются из фонтана с другой стороны.

Я чувствую легкую растерянность.

Не в моих правилах делать замечания и одергивать чужих детей. Обычно, все наоборот происходит, когда моего сына или даже меня поучает какая-нибудь очень мудрая тетка, которая знает все о воспитании, о том, какой нужно быть матерью, как должны вести себя дети и о том, что из них вырастет, если за них вовремя не взяться. С такими я даже не спорю. Им все ясно про меня. А мне — про них. Что-то им доказывать — себе дороже.