Книга AM01-2005-Дурная Кровь-Sangue Marcio, страница 45 – Антонио Манзини

— Ты… ты ещё любишь её?

Сидя на кровати с другим носком в руке, Массимо оглядывается, словно впервые в жизни видит эту комнату.

— Не знаю. Уже не знаю. Когда думаю, что мы больше не будем жить вместе, мне становится плохо… Но, может, это просто привычка к тому, что она рядом… Может, это не любовь.

— Тут я ничем не помогу. В таких вопросах я не специалист.

Массимо надевает второй носок. Потом смотрит в окно.

— Ночью тяжело, Пьетро… Одному в этой кровати… тяжело.

— Заведи кого-нибудь. Может, потом поймёшь, что всё это не стоило того…

— Может быть… Не знаю… Если бы я поймал этого сукина сына, между мной и Глорией всё бы наладилось.

Он надевает брюки.

— Нет. Правда в том, что мы стали братом и сестрой. Нет, хуже… отцом и дочерью. Забавно, да? Для человека, у которого никогда не было отца.

Они смотрят друг на друга, не говоря ни слова. Говорить им не нужно. В этих паузах проносится целый мир, понятный только им двоим. Посторонний, жена или друг в нём заблудился бы.

— Я тоже в этом уверен, — отвечает Пьетро. — Поймаешь этого сукина сына — и всё наладится…

Массимо надевает рубашку. Пьёт кофе прямо из гейзерной кофеварки, без чашки и не подогревая. Желудок Пьетро сводит. Не потому, что ему противен кофе. Он не выносит физического и душевного беспорядка, в котором увяз брат.

— В жизни нужна карта, Массимо. И ей надо следовать, шаг за шагом.

— Не понимаю.

— Нельзя жить без карты, без плана. Иначе кончишь, как муха, бьющаяся о стекло.

— И что ты предлагаешь? — отвечает Массимо с иронией побеждённого.

— Предлагаю брать жизнь за грудки. Этому я научился в интернате и за те годы, когда был один.

Массимо натягивает свитер. Пьетро никогда не рассказывал ему об интернате, и если сейчас заговорил о нём, это означает одно: Пьетро ранен глубоко внутри, там, где Массимо никогда не бывал. Куда никому и в голову не придёт заглянуть.

— Я сделал бы ради тебя всё, Массимо. Только дай мне возможность.

— Я… я тебя не понимаю.

Голос Пьетро почти изменился, словно за него говорит кто-то другой.

— Ты должен быть плодородной землёй. Сев я возьму на себя.

* * *

Годы в Риме были хорошими. В газете мне предоставляли немало свободы. Я общался с Энцо и его друзьями. Они называли меня Пармезаном. Мы ходили на стадион, напивались и часто собирались дома у одного из них, Брускетты, играть в покер.

Жульничали все, и все об этом знали, но между друзьями итог всегда выходил вничью. Иногда нам с Энцо и Брускеттой удавалось заманить какого-нибудь чужака и обчистить его на круглую сумму. Но я не брал ни лиры. Оставлял деньги им. Мне достаточно было самой игры.

На Брускетту работало около десяти девушек. Не на улице — это, по его словам, было занятие для деревенщины, — а в маленьких полуподвальных квартирах по всей столице. Доход шёл хороший. За вычетом аренды и долей ему хватало, чтобы жить как подобает уважающему себя сутенёру.

У него были Porsche, пентхаус в ЭУР, а на низком столике в гостиной всегда лежал солидный пакет кокаина.

Его вечеринки были незабываемы. Он набивал дом друзьями и шлюхами, и до рассвета можно было трахаться так, что член начинал гореть. Лучшего способа заниматься сексом я никогда не пробовал.

Если удаётся трахаться, когда кокаин и алкоголь носятся по венам, как обезумевшие болиды, кажется, будто вас трое имеют очередную шлюху. Словно приапизмом страдаешь: можешь продолжать часами и не уставать. Если хорошо накроет.