Книга Я (не) ваш трофей!, страница 15 – Тома Глуб

— Суббота? Почему суббота

— Целая суббота, — подтверждаю я серьезно. — Выходной день. Я про них слышала, они существуют.

Он смеется и качает головой.

— Ты меня поражаешь, малышка.

— Я могу идти?

— Конечно, — легко соглашается он, пряча руки в карманы. — Спокойной ночи, Крылова.

Я тянусь к домофону, и он вдруг добавляет, уже без всякой улыбки, оглянувшись на урну с брошенным букетом:

— И если этот тип снова появится — звони. В любое время. Я приеду.

Я киваю, не в силах ничего ответить, и захожу в подъезд. Только у лифта позволяю себе прижать ладонь к груди, будто это может унять колотящееся сердце.

База на озере оказывается именно тем испытанием, каким ее обещал Гром Палыч, только умноженным на десять.

Подъем в шесть, завтрак, бассейн до обеда, зал после обеда, вечерний разбор игр, отбой в одиннадцать. И так десять дней подряд, без единого выходного, без единой минуты, украденной лично для себя.

Я живу в маленьком щитовом домике вместе с двумя девчонками из группы поддержки, сплю по четыре-пять часов и за эти десять дней узнаю о водном поло больше, чем за всю предыдущую жизнь: тактику прессинга, разницу между сухим пасом и мокрым, имена всех судей области, которых Гром Палыч поминает то с уважением, то с такой руганью, что девчонки краснеют и делают вид, что глухие. На третий день я обнаруживаю, что могу по звуку отличить, кто именно сейчас зашел в воду. На пятый — что знаю, у кого какая аллергия, кто чем мажет плечо и кому нельзя давать кофе после восьми, иначе он всю ночь будет ходить по домику и разговаривать.

На седьмой Гром Палыч говорит мне через плечо, не отрываясь от планшета:

— Крылова, если ты уволишься, я уволюсь следом.

— Это угроза?

— Это признание в любви, — сообщает он и уходит орать на Дэна.

Но узнаю я на этих сборах и кое-что другое. То, чего совершенно не планировала узнавать.

Узнаю, например, что Лев в свободные полчаса между тренировками уходит на берег один. Садится на перевернутую лодку и смотрит на воду с таким выражением лица, будто решает задачу, которая не поддается решению.

На четвертый день я прохожу мимо с сеткой мокрых мячей, и он вдруг окликает меня.

— Крылова.

— М?

— Тяжело?

Я останавливаюсь. Собиралась пройти мимо — и вместо этого почему-то опускаю сетку на песок и сажусь рядом с ним на нагретое солнцем дерево.

— Тяжело, — признаюсь я. — Но я справляюсь.

— Знаю, — коротко отвечает он.

И впервые за эти дни в его голосе слышится что-то похожее на настоящее тепло, а не привычная ледяная ровность.

— Ты справляешься лучше, чем кто-либо до тебя. Если почувствуешь, что не справляешься, скажи мне.

— Почему тебе? И зачем?

Он молчит несколько долгих секунд, глядя на воду, и я уже думаю, что ответа не будет.

— Потому что я, кажется, слежу за тем, справляешься ты или нет, внимательнее, чем следовало бы капитану, — произносит он наконец так тихо, что мне приходится податься к нему, чтобы расслышать.

Я открываю рот. Закрываю.

— Это была фраза или предупреждение? — уточняю я.

— Это была информация, — говорит Лев и поднимается с лодки. — Через двадцать минут в зал.

И уходит, оставив меня сидеть на берегу с сеткой мячей и совершенно расплавленным мозгом.

Узнаю я и то, что Марк на сборах превращается в главного заводилу базы.