Книга Я (не) ваш трофей!, страница 47 – Тома Глуб

В номере я запираю дверь на цепочку, сползаю по стене на пол и плачу так, как не плакала даже год назад, подписывая документы на опеку. Не от бессилия перед системой. А от того, что позволила себе, вопреки всякому здравому смыслу, поверить, что заслуживаю быть чьим-то выбором, а не чьей-то ставкой.

Автобус домой уходит завтра утром.

Дорога домой — самая долгая дорога в моей жизни. Я сижу у окна, специально выбрав место подальше от команды, и всю трассу смотрю на мелькающие за стеклом голые осенние поля, стараясь не думать ни о чем, что не касается расписания на следующую неделю.

Получается плохо. Получается настолько плохо, что к концу поездки у меня раскалывается голова, а глаза саднят от слез, которые я упрямо не даю себе выплакать при свидетелях.

Лев и Марк весь путь сидят порознь и оба избегают смотреть в мою сторону с той нарочитой аккуратностью, которая ранит больнее любого прямого взгляда…

Дома меня встречает Ника. Соскучившаяся, повисшая у меня на шее еще в дверях.

— Ты какая-то не такая, — тут же считывает она, отстраняясь и вглядываясь в мое лицо. — Что случилось?

— Просто устала, — вру я привычно.

Она, кажется, не до конца верит, но из деликатности не давит, за что я мысленно благодарю ее сильнее, чем когда-либо прежде.

Они приходят на третий день.

Я вижу их из окна кухни — обоих, у того самого фонарного столба, где когда-то стоял с букетом Ярик. Только у этих двоих в руках нет ничего. Просто стоят под моросящим дождем в куртках, промокших на плечах, и смотрят на мои окна.

Я стою за занавеской минут двадцать и честно надеюсь, что они уйдут. Они не уходят. На двадцать пятой минуте я беру ключи и спускаюсь вниз, потому что дальше это уже начинает походить на цирк, а мне тут еще жить…

— Вы оба уже промокли, — говорю я вместо приветствия.

— Заметили, — кивает Марк.

— Идите домой.

— Пять минут, — тихо просит Лев.

— У вас была пара месяцев, — говорю я. — Вы ими не воспользовались.

— Злата…

Я смотрю на них — на двоих взрослых красивых парней, которые стоят под дождем во дворе панельной девятиэтажки и выглядят так, будто их только что вытащили из воды и забыли вытереть, — и понимаю, что не смогу закрыть перед ними дверь на глазах у всего подъезда.

— Пять минут, — говорю я. — Ника у подруги… Разувайтесь в коридоре.

Мы садимся на моей крохотной кухне. За тот самый шаткий стол с отколотым уголком столешницы, за которым я столько раз плакала и столько раз собирала себя заново.

Марк сидит на табурете, который под ним предательски скрипит. Лев не помещается в мою кухню целиком: ему приходится сдвинуть колени под стол, и от этого он выглядит совершенно нелепо. Я ставлю на стол чайник, потому что руки надо чем-то занять.

— Мы хотим рассказать все, — говорит Марк. — С самого начала.

И они рассказывают.

Про отца Льва и его холодную формулу «проигрывать можно раз» и его вечную гонку в лидеры. Про бывшую, про то, как боль от предательства превратилась в броню, а броня — в жестокую циничную игру, где чувства были объявлены вне закона задолго до того, как я вообще переступила порог смотровой комнаты. Про то, как Марк, глядя на такого друга, придумал не оставить его, а разделить с ним этот путь, потому что не знал другого способа удержать рядом человека, стремительно теряющего себя.