Книга Я (не) ваш трофей!, страница 7 – Тома Глуб

— Дело в том, — говорю я, чувствуя, как закипает злость, накопившаяся за три месяца, — что «нет» — это законченный ответ, Ярик. Не отговорка. Не повод для тебя попробовать еще раз через неделю. Просто нет. И если ты не способен это услышать, то проблема точно не во мне.

— Знаешь, что смешно? — он кривит губы в подобии улыбки, но глаза при этом не смеются совсем. — Ты строишь из себя недотрогу, а сама небось со своими спортсменами кокетничаешь напропалую. Я слышал, куда ты устроилась. Небось выбираешь, кто покрасивее да с деньгами…

Внутри у меня все сжимается в тугой комок, и вежливость заканчивается окончательно.

— Ты серьезно решил, что имеешь право обсуждать мою работу? — я делаю шаг вперед, и он, что характерно, отступает. — Я туда устроилась таскать воду и стирать чужую форму. А если бы и выбирала — тебя это не касается, потому что ты мне никто. Ни бывший, ни настоящий, ни будущий. Просто человек, который третий месяц не слышит слова «нет».

— Ладно-ладно, — он вскидывает руки, будто сдаваясь, но глаза остаются неприятно колючими. — Просто скажу как есть… ты пожалеешь еще…

— О чем именно? — я скрещиваю руки на груди, глядя на него в упор. — О том, что не встречаюсь с человеком, который вместо «до свидания» говорит «пожалеешь»? Уж поверь, не пожалею.

Он смотрит на меня несколько секунд молча, и по его лицу пробегает целая гамма от обиды до злости и обратно, а потом просто разворачивается и уходит. Я выдыхаю, только когда его шаги стихают за углом.

Дома пахнет жареной картошкой — единственным запахом на свете, способным меня сейчас успокоить. Ника стоит у плиты в моей старой футболке, которую я год собираюсь выбросить и так и не выбросила, потому что сестре она нравится больше новых, и помешивает сковородку с таким сосредоточенным видом, будто работает над диссертацией.

— Ты рано, — удивляется она, оборачиваясь. — Обычно позже приходишь.

— Новая работа, — говорю я, скидывая куртку и падая на табурет. — Расписание другое теперь.

Она молча пододвигает мне тарелку, и я смотрю на нее. На острые ключицы, которые год назад были еще острее, на то, как уверенно она теперь держится у плиты. И в груди у меня что-то теплое и болезненное сжимается одновременно.

Год назад, когда я забирала Нику из той грязной, прокуренной квартиры, где мама то плакала, то кричала, а отец либо не появлялся неделями, либо появлялся так, что лучше бы не появлялся… я даже примерно не представляла, насколько это будет тяжело. Опека, справки, суды, разговоры с людьми, которые смотрели на меня, двадцатилетнюю студентку, с нескрываемым сомнением, мол, потянет ли, не сломается ли через месяц, не вернет ли сестру обратно, как неудачную покупку.

Я помню ту комнату для заседаний с облупившейся краской на подоконнике. Помню, как у меня тряслись руки, когда я подписывала документы. И помню взгляд Ники в тот день — не благодарный, не радостный, а испуганный, потому что она тогда еще не верила, что кто-то может забрать ее насовсем, а не просто на выходные.

Родители, к счастью или к сожалению, живы. У них бывают периоды просветления, звонки, редкие встречи за чаем на нейтральной территории. Доверить им подростка я не могу и, скорее всего, не смогу никогда уже. Прощать их я тоже пока не научилась, хотя очень стараюсь хотя бы не сорваться при Нике.