Книга Пиарщица Его Высочества, страница 25 – Эдгар Шторм

— Дядюшка передал, что принять вас больше не сможет, папенька. - Диана поднялась с колен, скромно потупив взор и сложив руки на темном шелке платья, словно покорная послушница. - У его превосходительства сегодня экстренный доклад у министра двора, а завтра на рассвете отплытие на пароходе "Александрия" навстречу датской эскадре. Он велел вам кланяться и передать его непременную волю.

Она сделала шаг к отцу, понизив голос до доверительного шепота:

— Порфирий Фомич сказал "Платону в Петербурге оставаться нельзя ни единого лишнего часа. В столице перед свадьбой цесаревича подозрителен каждый лишний провинциал, трактиры на Лиговке на карандаше у жандармов. Пусть немедленно берет Прасковью и вечерним почтовым поездом в девять часов отправляется через Москву в имение. Будет сидеть тихо, помогу с долгами в Опекунском совете. Станет медлить и болтать по кабакам - отрекусь от всей тамбовской родни".

Платон Фомич с каждым ее словом все глубже втягивал голову в плечи. Имя графа Шувалова и угроза остаться без помощи всесильного брата подействовали безотказно. Вся спесь уездного барина испарилась, сменившись суеверным ужасом мелкого помещика перед жерновами государственной машины.

— Вот ведь... государственные люди. - Сипло пробормотал отец, утирая платком вспотевшую шею. - Всё на лету, всё в тайности... Слышь, Прасковья? Не велено мешкать! Сама слышала, что братец приказал! Собирай узлы, кому говорю! В девять часов поезд, а мы еще чай не допили!

— Папенька. - Диана мягко коснулась его рукава, подавая оставшиеся серебряные монеты. - Вот остаток дядюшкиных денег. На них возьмите билеты второго класса и велите половому снести сундуки к вокзальному омнибусу. А я... мне велено немедленно следовать к месту службы.

— Ступай, Аглаюшка, ступай с богом. - Торопливо закивал Платон Фомич, бережно пряча серебро в карман и уже не думая ни о каких обидах. - Слушайся дядюшку, служи престолу честно. Мы уж в Ольшанке молиться за тебя станем день и ночь. А уж коли Порфирий велел... Прасковья, чего расселась? Собирай баул, слышишь, что сказано! До поезда три часа всего!

Диана взяла свой дорожный саквояж, проверила замок, переложила в него скромный запас белья, бумаги и флакон лавандовой воды. На темной лестнице трактира мать попыталась повиснуть у нее на шее, всхлипывая и обдавая запахом камфары и луковых пирогов:

— Аглаюшка... кровиночка... как же ты одна-то в этом вертепе каменном?..

— Я не одна, матушка. Со мной закон и долг. - Диана мягко, но непреклонно отстранила ее руки, заставив выпрямиться. - Берегите себя. И держите язык за зубами.

Спустя полчаса нанятый экипаж увозил ее прочь от Лиговки. Оглянувшись сквозь мутное стекло, Диана увидела, как сутулая фигура отца в нелепом цилиндре и грузный силуэт матери в лиловом салопе скрываются в чреве крытого вокзального омнибуса. Оборвалась последняя нить. Прежняя жизнь Аглаи Замятиной была закрыта, опечатана и сдана в архив. Начиналась большая игра.

Царскосельский вокзал у Загородного проспекта гудел, как встревоженный улей, но этот гул был иного свойства, нежели демократическая давка Николаевской дороги. Здесь царила казенная, гвардейская и чиновная спешка. Осень 1866 года стягивала к Царскому Селу лучшие силы империи. В пятницу ожидался триумфальный въезд датской принцессы в Петербург, но все предварительные священнодействия, такие, как торжественная встреча августейшей невесты государем, первое богослужение в придворной церкви, обряд миропомазания с наречением великой княгиней Марией Федоровной и, главное, официальное обручение с наследником престола должны были развернуться в Большом Екатерининском дворце.