Книга Пиарщица Его Высочества, страница 24 – Эдгар Шторм

Платон Фомич сидел на диване без сюртука, в одной полотняной рубахе с расстегнутым воротом, и остервенело ковырял щепкой в коренных зубах, уставившись в пол водянистыми, посоловевшими глазами. На столе перед ним темнела опустошенная на четверть пузатая графинка с казенной смирновской очищенной. При виде дочери, шагнувшей через порог в темно-пепельном шелковом поплине, в безупречно повязанной бархатной шляпке и с большой картонной коробкой с золотым тиснением "Clémence" в руках, мать выронила узел и всплеснула руками:

— Пресвятая Богородица... Батюшки светы! Платон, гляди! Гляди же, очнись, окаянный! Да никак сама графиня к нам пожаловала!

Отец медленно поднял тяжелую голову, близоруко сощурился, и его одутловатое лицо пошло багровыми пятнами. Он неуклюже поднялся с дивана, на ходу натягивая на плечи помятый вицмундир:

— Аглая? Ты это... откуда в таком виде? А коробка эта... сколь содрали, ироды столичные? Порфириевы деньги все спустила, вертихвостка?

Диана поставила коробку на стул, сняла лайковые перчатки и аккуратно положила их поверх картона.

— Присядьте, папенька. И вы, матушка, не голосите на весь коридор. Деньги потрачены ровно по назначению. Дядюшка Порфирий Фомич лично направил меня к придворной модистке. Вот остаток, двадцать рублей серебром.

Она бросила на скатерть горсть тяжелых монет. Платон Фомич машинально сгреб серебро заскорузлой ладонью, но глаза его оставались ошалелыми.

— А во дворец? Была во дворце-то? - Хрипло выдохнул он, забыв про свой обычный командирский рык. - К светлейшей пустили? Не осрамила?

— Бумаги подписаны. - Диана вынула из ридикюля плотный лист с тисненым гербом Министерства двора и показала отцу, не выпуская из пальцев. - Приказ по ведомству двора состоялся. Я назначена младшей сверхштатной фрейлиной к государыне цесаревне. Завтра отбываю экстренным поездом в Царское Село.

Прасковья Игнатьевна охнула, осела на кровать и истово, с размаху закрестилась на темный угол, где теплилась трактирная лампадка:

— Слава тебе, Царица Небесная. - Всплеснула руками Прасковья Игнатьевна, оседая на кровать и истово крестясь на угол. - Услышала слезы материнские! Фрейлина... Родная доченька при дворе! Да теперь кума Марья в Тамбове от зависти изведется! А исправник-то, ирод, по струнке ходить станет.

— Маменька, тише, ради самого Христа, тише. - Диана быстро подошла к матери, опустилась перед ней на колени, перехватив ее руку и заглядывая в глаза с видом благоговейного испуга. - Стены здесь тонкие, в трактире полно чужих ушей! Дядюшка Порфирий Фомич строго-настрого приказал: если хоть одна живая душа проведает о Высочайшем приказе до публикации в "Сенатских ведомостях", он не просто отменит назначение а на порог нас больше не пустит. Он так гневался, когда говорил об этом, что у меня до сих пор руки дрожат. В столице сейчас за каждым углом тайная полиция графа Шувалова, маменька. Одно неловкое слово, и нас всех объявят интриганами.

Прасковья Игнатьевна испуганно прижала ладонь ко рту, побледнев и затравленно оглядываясь на тонкую дверь номера. Платон Фомич тяжело поднялся с дивана, пытаясь расправить помятый вицмундир, но в глазах его уже сквозила чиновная паника перед всесильным петербургским братом:

— Неужто так суров? Ну, Порфирий... всегда кремнем был. А как же... мы ведь к нему на прощальный обед собирались? Посидеть по-родственному, за здоровье государя чарку поднять, о долгах за Ольшанку потолковать начистоту...