Книга Пиарщица Его Высочества, страница 79 – Эдгар Шторм

Диана похолодела.

Настоящая Аглая Замятина, та бедная, чахоточная сирота, чье место она заняла по воле случая и тайного сговора, действительно родилась в тамбовской глуши. Но документы... Метрическая запись была подлинной, однако малейшая нестыковка, воспоминание сельских кумушек о том, что Аглая была тихой, безграмотной затворницей, не знавшей трех слов по-французски, и весь карточный домик рассыплется в прах.

— Сколько у нас времени? - спросила она ледяным тоном, заставляя панику отступить.

— Липранди возвращается в Петербург в пятницу. - Отчеканил Воронецкий. - У него с собой папка с материалами дознания. Если там есть хоть малейшая зацепка... Шувалов положит доклад лично на стол государю в субботу утром. Вас арестуют прямо в этих покоях, Аглая. Как самозванку или шпионку.

Они стояли в полумраке кабинета, глядя друг на друга. Между ними снова возникла та самая пропасть смертельной опасности, которая связывала их крепче любых церковных обетов. Роман смотрел на нее с такой отчаянной, безумной нежностью и решимостью, что у Дианы перехватило горло.

— Я не отдам вас им. - Прошептал он, и его пальцы коснулись ее щеки, обжигая холодной от дождя кожей. - Слышите меня? Если Липранди привезет опасные бумаги... я перехвачу курьера на Варшавском вокзале. Я пойду на всё.

Диана накрыла его руку своей теплой ладонью. Ее пальцы переплелись с его пальцами.

— Никакого насилия, Роман. - Твердо, спокойно произнесла она, глядя ему прямо в душу. - Мы обыграли их на бирже. Обыграли в суде. Обыграли на столичных улицах. Мы обыграем их и в канцелярии Третьего отделения.

— Как? - Выдохнул он.

Диана едва заметно улыбнулась той самой дерзкой, опасной улыбкой кризисного гроссмейстера, перед которой рушились любые заговоры:

— На каждого следователя Липранди найдется свой архив, который генерал-адъютант Шувалов мечтает сжечь больше собственной жизни. Завтра утром вы пойдете к генералу Лорис-Меликову. Пришло время вынимать главные козыри.

Воронецкий смотрел на нее с немым восхищением. Медленно, бережно он поднес ее руку к губам и поцеловал тонкие пальцы. На этот раз без страсти, а с той глубокой, несокрушимой преданностью рыцаря, нашедшего свою королеву.

Зимняя кампания заканчивалась. Впереди лежала весна 1867 года. Весна тайной войны за выживание, где на кону стояла уже не просто репутация наследника, а их собственные жизни и право на общее будущее.

Мартовская оттепель обернулась для Петербурга сырым, промозглым бедствием. Серый зернистый снег на набережной Фонтанки оседал под копытами тяжеловозов-битюгов, превращаясь в грязную жижу, в которой вязли колеса карет и тяжелые ломовые дроги. Свинцовое небо висело так низко над крышами казарм и дворцов, что казалось, золоченый шпиль Петропавловского собора на том берегу Невы вот-вот пропорет брюхо набухшей тучи. В воздухе стоял горький чад угольного дыма, конского навоза и прелой речной воды.

В третьем этаже Аничкова дворца было тихо той особенной, звонкой тишиной, какая повисает в укрепленном цейхгаузе за час до первого орудийного залпа.

Диана стояла у высокого окна своего кабинета, опершись кончиками пальцев о полированный мраморный подоконник. На ней было закрытое темно-зеленое суконное платье с глухим стоячим воротничком из тонкого валансьенского кружева, на левом плече тускло поблескивал серебряный фрейлинский шифр на Андреевской ленте. Лицо ее, освещенное серым рассеянным светом, казалось высеченным из слоновой кости. Ни дрожи ресниц или лишнего жеста, лишь взгляд темных глаз, устремленный на каретный подъезд, выдавал предельную, беспощадную работу мысли.