Книга Моя мерзкая фиалка, страница 80 – Марьяша Ришелье

«Узаконить». Как будто их связь нуждалась в чём-то большем, чем эта башня, этот лес и их взаимное «остаюсь».

Вейард посмотрел на Алисию. Она смотрела на него, и в её глазах уже не было смеха. Была тихая, серьёзная задумчивость. И вопрос.

— А ты хочешь? — спросила она тихо. — Это же... так глупо. Помост от гильотины.

— Всё, что связано с этой деревней, глупо, — ответил он так же тихо. — Но это... наше. Они предлагают нам быть... их. Официально. Не просто магом и его помощницей. А... семьёй.

Он видел, как она сглатывает. Видел, как в её глазах вспыхивает та самая, знакомая ему решимость, что спасала их не раз.

— Ладно, — сказала она, и её губы дрогнули в улыбке. — Но только если они уберут с того помоста старую кровь. И найдут кого-нибудь, кроме Боромира, чтобы говорить тосты.

Это было согласие. Нежное, смешное, абсолютное.

Вейард обернулся к ожидающей толпе.

— Ладно, черти полосатые. Готовьте вашу гильотину. Но! — он поднял палец. — Во-первых, чтобы стол ломился. За наш счёт, понятно? Из тех самых гильдейских денег. Во-вторых, музыку. Без этих ваших воющих дудок. В-третьих... — он обнял Алисию за плечи, — никаких «киданий в невесту тухлыми яйцами». Это я серьёзно. Кто кинет — тому на огород снов наведу таких, что его капуста сбежит.

Толпа загудела одобрительно. Условия были приняты.

Свадьба, как и всё в Глухомани, вышла абсурдной, шумной и до странности... трогательной. Помост и правда напоминал эшафот, но его густо укрыли полевыми цветами, лентами и даже какой-то выцветшей парчой, которую Ульянка хранила со времён своей бабушки.

Пастух на гуслях играл что-то древнее и мелодичное, а не свои обычные похоронные напевы. Стол и правда ломился — жареный кабан, пироги, самогон такой крепости, что от одного запаха кружилась голова.

Боромира не допустили до тостов — эту роль взяла на себя старуха Марфа, которая оказалась удивительно красноречивой и, к всеобщему удивлению, рассказала пару приличных, даже романтичных историй.

А когда дело дошло до самого главного — не было ни попа, ни магических клятв. Просто вышли они вдвоём на тот цветочный эшафот, взялись за руки перед всей своей шумной, нелепой, пьяной уже «семьёй», и Вейард сказал громко, перекрывая гул:

— Вот. Она моя. Я её. Вы все свидетели. Кто против — сейчас ваша очередь на этом помосте. Нет? Отлично. Теперь можно пить.

И всё. Никаких «да» или «клянусь». Просто констатация факта, которую все и так знали. Но для деревни это оказалось достаточно. Разразился такой гул одобрения, что, казалось, с гор сойдёт лавина.

Позже, когда солнце село и самые стойкие ещё допивали самогон у костра, Вейард и Алисия стояли на крыльце своей башни, глядя на огни в деревне.

— Ну что, миссис? — спросил он, обнимая её за талию.

— Миссис? — она фыркнула. — Звучит как-то... по-столичному. Я лучше останусь твоей фиалкой. Или Алисией.

— Как угодно, — он поцеловал её в висок. — Главное, что моя.

— Твоя, — согласилась она, прижимаясь к нему. — И этот дурацкий посёлок — тоже наш. Со своим помостом-гильотиной.

— Наш, — кивнул он. — Со всеми вытекающими. И втекающими тоже. Завтра, небось, опять кто-нибудь придёт с жалобой на домового или проглоченный гвоздь.

— Пусть приходят, — она вздохнула, но в этом вздохе не было раздражения. Было спокойствие. — Это теперь наша работа. Наша жизнь.