Книга Тыквенная лавка госпожи Браун, страница 4 – Лина Грин

Шестой.

Седьмой.

А ключ в моей руке стал тёплым.

Если бы в тот момент меня спросили, что именно заставило меня всё-таки открыть дверь — любопытство, холод или обыкновенное нежелание оставаться босиком под дождём посреди незнакомого города, — я, пожалуй, выбрала бы последнее.

Любопытство звучало слишком легкомысленно, а признавать, что происходящее начало меня пугать, не хотелось даже самой себе.

Ключ всё ещё оставался тёплым. Не горячим настолько, чтобы обжечь ладонь, но и не просто согретым пальцами; металл словно хранил внутри собственное ровное тепло, совершенно не соответствующее сырой октябрьской ночи. За круглым окошком двери снова царила темнота.

Семь огней, которые зажглись там мгновение назад, исчезли, и теперь я уже не была уверена, что действительно их видела. После рабочего дня, дождя, пустого желудка и старого какао из подозрительной лавки человеческое воображение, вероятно, способно преподнести своему владельцу немало сюрпризов.

Я пошевелила пальцами ног на ледяном камне и взялась за дверную ручку.

— Если там кто-нибудь есть, предупреждаю: у меня ложка.

Шутка получилась не слишком убедительной даже для меня. Дверь открылась с неожиданной лёгкостью. В лицо дохнуло сухим воздухом, в котором смешались запахи дерева, пыли, пряностей и чего-то едва уловимо сладкого. Я сделала осторожный шаг через порог и почти сразу остановилась, потому что снаружи лавка казалась маленькой, зажатой между соседними домами, а внутри пространство уходило гораздо дальше, чем позволяло предположить расстояние между фасадами.

За моей спиной ветер с силой толкнул дверь, что та захлопнулась. Я резко обернулась и дёрнула ручку. Дверь открылась и за ней по-прежнему лежала мокрая улица, светились тыквенные фонари, по мостовой бежали ручейки дождевой воды, а вдали двигались несколько человеческих фигур.

По крайней мере, меня не заперли.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, давая глазам привыкнуть к темноте. Через несколько секунд помещение начало приобретать очертания. Слева тянулся длинный деревянный прилавок, покрытый таким слоем пыли, что на нём можно было писать пальцем. За ним стояли полки с банками, бутылочками и пузатыми керамическими горшками; большая часть была пустой, однако в некоторых сохранилось что-то тёмное и высохшее, и проверять, что именно, мне совершенно не хотелось.

У противоположной стены располагались три маленьких столика. Один лежал на боку, у другого отсутствовал стул, зато третий выглядел так, будто последний посетитель встал из-за него вчера, а не много лет назад: на столешнице стояла чашка с тонкой золотой каёмкой и лежала сложенная вчетверо салфетка.

Над столиками висели связки высохших трав, под потолком тянулись медные трубы, а у окна стояли деревянные ящики. И повсюду, куда ни падал взгляд, были тыквы. Маленькие и огромные, круглые и вытянутые, почти белые, медно-рыжие, тёмно-зелёные, полосатые. Некоторые давно высохли и сморщились, другие выглядели так, словно их сорвали с грядки совсем недавно. Я осторожно коснулась ближайшей. Тыква оказалась твёрдой и прохладной.

— Замечательно, — пробормотала я. — Если всё это мне снится, моё подсознание определённо слишком серьёзно отнеслось к концу октября.