Книга Невеста полоза. Пленница златых очей, страница 126 – Екатерина Алешина

— На Земле не родилась бы. Я сожалею, Рада, о твоей утрате, но… говорю как есть. Сильные ведуньи на Земле не выживают. А коли выжили, так живут недолго. Твоя бабка протянула только потому, что место силы было недалече от ее двора. А живи она в большом городе вдали от того леса, так и неизвестно, дотянула бы до сорока хотя б али нет.

— Я не могу перестать думать о том, какой была бы моя дочь сейчас. Какой бы жизнь моя сложилась, стань я матерью. Хотя… – Радосвета задумчиво закусила губу, хмурясь. – Если так подумать… я и стала матерью. Только дочери со мной рядом нет… Она где-то далеко-далеко. В каком-то ином мире, где живым нет хода…

Князь посмотрел на девицу, поймал ее взгляд, и снова под сердцем тревожно заныло. Он вновь остановил ее, за плечи взял да к себе развернул.

Ее скорбь, казалось, повисла в воздухе меж ними да затронула в душе князя былое, взволновала то, что еще болит. И его боль отозвалась на боль ведуньи. Их обоих связала неизбывная тоска по самому дорогому и навеки утраченному.

— Я понимаю тебя, Радосвета, как никто другой. И мне хотелось бы тебя обнадежить, молвить, что кручина эта скоро тебя отпустит, но… меня еще не отпустила. Пока не отпустила. Я просто привык с этой болью жить. Каждый день. А прошло уже пять лет с той поры. Мой сын уже умел бы держаться в седле и брал бы первые уроки боев на деревянных мечах.

Радосвета услышала откровение князя да воззрилась на него изумленно, будто видела впервые.

— Ты… Ты тоже когда-то похоронил дитя?

Князь кивнул.

— Да. Я схоронил сына. Три месяца было ему. А через несколько дней моя супруга наложила на себя руки.

— Не смогла смириться с утратой… – молвила ведунья.

— Да, – кивнул Драгомир. – Ее мучило чувство вины. Оно же ее и сгубило.

Князь вдруг осмыслил, что еще никогда и никому не рассказывал о том самом дне да о чувствах своих, ни одной живой душе. Отчего-то хотелось поведать об этом ведунье.

— Беда пришла к нам ночью. Меня тогда не было в городе. Как раз в ту пору я начал гонения на темных волхвов. Супруга пожелала остаться сама с ребенком в нашей почивальне, нянек выпроводила да спать легла. Проснулась посреди ночи, дитя взяла покормить да прилегла вместе с ним. И уснула, пока кормила, навалилась на Велимира всем весом. Вышло так, что во сне она ребенка грудью задушила.

— Кошмар-то какой! – воскликнула Рада. – Боже, какое же горе, Драгомир!

Князь вздохнул в ответ. Все эти лета прятал ото всех он свою черную печаль, а теперь – рассказывал ведунье о самом страшном времени и будто доставал эту печаль на свет.

— Я вернулся в город на следующий день. И меня встретили вестью о смерти сына. Супруга от горя впала в беспамятство. Бредила, звала его по имени, кричала на прислужниц, что те его не отдают. Потом, после похорон, ей будто полегчало. Но… Оказалось иначе. Это было мнимое затишье. А на самом деле она ушла в себя. С ней всегда кто-то был – я или прислужницы. Но супруга поймала момент, ушла в помывальную и там повесилась.

Радосвета слушала его, хмурилась да головой качала. А у Драгомира слова будто сами собой с языка срывались. Многолетнее молчание теперь сыпалось прахом, мысли, что теснились в голове и покоя не давали, сейчас облекались в слова.

— В Златославии убить себя – страшный грех. Считается, что душа человека, что запятнал себя самоубийством, в посмертии многие лета будет в услужении у Чернобога, пока свой грех не искупит. Велимира похоронили на городском погосте после обряда сожжения. А жену, как и всех самоубийц, – в овраге, с осиновым колом в сердце.