Книга Невеста полоза. Пленница златых очей, страница 14 – Екатерина Алешина

Да не вышло, видимо…

— Слава, я пойду, – молвила она тихо, едва слышно. – Ты все мне рассказал, и мне пора.

— Рецепты не забудь, – ответил он. – Этот препарат строго рецептурный, без него ничего не продадут.

— Мне это известно, – слабо улыбнулась в ответ Радосвета. – Заболев, я не перестала быть врачом.

— Рада, может быть, все-таки подумаешь о переезде в город, а? Тебе здесь будет лучше.

«С твоим диагнозом», – про себя додумал Святослав.

— Ну уж нет, – не согласилась Радосвета. – Лучше мне здесь точно не станет, если не хуже. Ты меня знаешь. Душит меня город, не могу я здесь. Воздуха не хватает. Я будто в тесной клетке…

— А в деревне твоей цивилизации не хватает, – перебил он ее.

— Не в деревне, а в поселке, – поправила его подруга.

— Мы бы с Василисой помогли тебе с переездом, – предложил Святослав.

Радосвета вновь несогласно качнула головой.

— Благодарю, но не стоит. Я ни за что не смогу жить там, где звуки шумного города заглушают голос природы. И мне дорог мой дом на земле. Как и та земля.

— Чудна́я, ты, Радка. С самого детства. Знаешь, будто бы и не из этого мира. Или из времени другого.

Радосвета улыбнулась.

— Ну, уж какая есть. Прошу любить и жаловать. Пока есть время.

Пока есть время…

Повисла тягостная пауза. Они смотрели друг на друга, и невымолвленные слова висели в воздухе меж ними, словно марево.

— Ладно. Пойду я. – Радосвета встала и направилась к двери.

Он проводил ее на улицу и долго смотрел ей вслед, чуя, как тоскливо воет зверем и стонет где-то глубоко в груди, в предчувствии неизбежной скорби. «Она умрет. Радосвета скоро умрет. Она уже умирает!» – кричал его внутренний голос, и Святослав ясно почувствовал, как осмысление беды непосильным грузом давит на его плечи. Бессилие перед горем, что нависло над Радосветой, горьким ядом расползалось по венам и застилало весь белый свет.

На один короткий миг захотелось ему догнать подругу да признаться в давних чувствах, окутать в крепких объятьях и исполниться надеждой, что смерть ее обойдет.

— Лучше признаюсь во всем. Когда-то же я должен был решиться на это, – промолвил он негромко сам себе. Уже помыслил, как произнесет сейчас главные слова, увидит, как распахнутся удивленно глаза Радосветы.

Сделал шаг и… остановился. Наваждение схлынуло, оставив лишь глухое отчаяние с привкусом горечи да твердую мысль, что ныне поздно для признаний. Давно уже поздно.

Радосвета обернулась и махнула рукой на прощание, а затем скрылась из виду, свернув на соседнюю улицу. Тяжко вздохнул Святослав да понуро побрел обратно. От бессилия хотелось выть отчаянно, кричать до жгучих слез.

Почему все так, ну почему? Как же горько, боже, как безумно горько!

Она умирает… Она уже умирает! Светлая радость меркнет во тьме. Радосвета скоро умрет…

Вдали от шумного города ей свободнее дышалось. Здесь не давили на нее своей громадой исполинские хоромы из стекла и бетона, и воздух был слаще. Звуки большого города оглушали Радосвету, назойливо гудели в голове, подобно пчелиному улью, и чуждыми казались до невыносимой боли в висках. Здесь же, на опушке векового леса, ничто не заглушало звуков матери-земли, что ласкали, будто песнь, чуткий слух Радосветы.