Онлайн книга «Пепел предков»
|
— Значит, просьба — инструмент неподходящий, — кивал он. — Следующий ход? Отец, Андрей Фёдорович, носил погоны потише, без звёзд на виду. Он часто пропадал, возвращался загорелый или бледный, привозил диковинные ластики и молчал о том, где был. Однажды он вернулся с повязкой на левой руке. Мама уронила чашку, но ничего не сказала. Отец сел, поймал взгляд Елены и произнёс слова, которые она потом сто раз прокручивала, как плёнку: — Ошибаться можно один раз. Но только в одиночку. Запомни, Ленка. Если уж оступилась, то так, чтобы за тобой никто не упал. Остальное — роскошь. Тогда она не поняла и решила, что речь о катании на льду. Поняла гораздо позже: это было семейное правило, как у других бывает семейный рецепт. Ошибка допускалась, но платить за неё полагалось собой, а не людьми рядом. В доме, где носили погоны, это считалось высшей формой порядочности. Только много лет спустя Елена догадалась, какой холод в нём спрятан: тебе разрешено оступиться, но никто не обязан тебя ловить. Она выросла послушной, внимательной, чуть насмешливой. Училась на «отлично», знала английский лучше учительницы, возилась с шифрами из журнала «Знание — сила» и верила, что мир устроен как хорошая задача: у неё есть условия и должно быть решение. О поступлении в закрытую школу никто с ней не спорил, и никто её не уговаривал. Просто однажды дед посмотрел поверх чашки и сказал: — Ты ведь уже решила. Она решила. Сама, как ей казалось. * * * Школа была серой, как этот кабинет, только в ней пахло мелом, мокрой шерстью и холодным железом. Их учили не стрелять, хотя и стрелять тоже. Их учили видеть. Входишь в комнату, секунда, и ты должен знать: сколько людей, у кого дрожат руки, кто врёт, у кого под пиджаком оттопырено. Потом комнату убирали, и ты воспроизводил её на бумаге до последней пепельницы. Инструктора звали Метроном, настоящего имени никто не знал. Невысокий, с лицом бухгалтера, он мог молча простоять рядом с тобой минуту, после чего сказать пять фраз, и каждая била в точку, где ты прятал слабость. — Соколова, вы всё время ищете, как поступить правильно, — говорил он. — Правильно не бывает. Бывает оптимально. И бывает необратимо. Вам придётся научиться различать. Она училась. Училась молчать три дня подряд, не нарушая молчания ни жестом. Училась запоминать лица по мельканию в окне вагона. Училась лгать так, чтобы ложь была не маской, а второй кожей: с запахом, с привычками, с любимой чашкой. Метроном заставлял её по ночам вспоминать детство выдуманного человека, пока она не начинала путаться, чьё именно детство ей снится. — Когда начнёте сбиваться, значит, получается, — говорил он. Тогда она впервые ощутила, как ей нравится этот холод. Расчёт оказался чистым, как зимний воздух. В нём не было жалости, а значит, не было и лжи самому себе. Так ей тогда казалось. На выпускном экзамене ей дали задачу без решения. Группа условных агентов, условное предательство, условная мина под условным мостом, и три варианта действий, ни один из которых не спасал всех. Она потратила на размышление четыре минуты, пока другие кричали и спорили, и выбрала четвёртый вариант, которого в задаче не было: подняла тревогу раньше, чем предательство случилось. Комиссия молчала. Метроном впервые за три года улыбнулся одним уголком рта. |