Онлайн книга «Психопатка»
|
И потому в нежном девятнадцатилетнем возрасте, когда вонь болот Хоупфернона еще не выветрилась из моего платья, под пристальным взглядом хозяина я связывала сестрам руки веревкой – такими связывают курицу повара. — Расскажите историю, Фред, – просит Эндрю, переворачиваясь на бок, и зевает на полуслове. – Расскажите историю про близнецов. Я устраиваюсь в кресле у его кровати, подальше от горящей свечи. — Две маленькие девочки, объединенные пороком, – начинаю я. — Каким пороком? — Попрошу меня не перебивать. — Ладно. — Две маленькие девочки, объединенные пороком. Две равно уважаемые девицы. — Это Шекспир? — Они жили в огромном доме очень-очень далеко отсюда. Наедине со слугами, ведь их матушка давно умерла, а отец часто бывал в отъезде… Веки Эндрю подрагивают, дыхание становится глубже. По сегодняшнему дню я уже успела понять: Эндрю не из тех детей, что позволяют себя учить. Единственный миг покорности случился, когда мистер Паундс заглянул к нам во время дневных занятий и прислонился к дальней стене, наблюдая за уроком. Как и многие мальчишки его породы, Эндрю злобен, но слишком ленив, чтобы выкинуть нечто по-настоящему опасное. Скорее оборвет бахрому с оконных портьер, чем задушит сестру. Его сонная привилегированность делает его до зевоты предсказуемым. Я продолжаю историю близнецов тихим, мягким голосом. И хотя я уверена, что он меня больше не слышит, быть может, мои слова просочатся в его сны. — Однажды, после долгих лет беззаботной и здоровой жизни, они обе замертво рухнули на пол, – говорю я, наблюдая, как вздымается и опускается его грудь. – В одно мгновение, когда часы пробили час пополудни, прямо во время урока французского. Осели на свои грифельные доски, будто сложенные простыни. Обезумевший от горя отец списал все на старинное семейное проклятие и велел прислуге молиться за души его дочерей… Их души, мягкие и доверчивые, как пухлые птенцы зарянки, зажатые в потном кулаке. Глаза Эндрю закрыты. Ресницы покоятся на щеках, словно нити из золотистого шелка. Я представляю кровь близнецов, так аккуратно намазанную на их косы, будто каждый алый волосок раскрашивали вручную. В спальне Друзиллы, расположенной по другую сторону детской, девочка, чья голова едва виднеется над холмом из плюшевых перин, допрашивает меня с той въедливостью, которой так недоставало ее родителям. — Почему вы покинули прежнее место работы? – по-деловому интересуется она поверх оборок ночной сорочки. — Мои подопечные выросли. Уехали в школу. — Вот как. А те, что были до них? Я медлю, вспоминая сбитые коленки и взлохмаченные волосы. — Они пропали, – отвечаю я. — Хм. — Они имели обыкновение убегать. Ужасно непослушные дети. Затем Друзилла без всяких предисловий заявляет: — Когда вырасту, я хочу стать очень богатой. Я безучастно улыбаюсь. — Да неужто? — Да. Я хочу большой дом и много слуг, чтобы они ухаживали за мной, как за собственной дочерью. Внезапно Тьма шевелится жаром под щеками, в самом моем дыхании. — Надо полагать, вы рассчитываете на отцовское наследство? – спрашивает Тьма моим ртом, рисуя образ любящего мистера Паундса, осыпающего дочь богатствами и лаской. Друзилла хмурится. — Сомневаюсь, что после смерти отца мне много достанется, – говорит она. – Но однажды я выйду замуж за человека, который купит мне большой дом со множеством слуг. |