Онлайн книга «Имя на ее губах»
|
— Не могу, — выплюнула она. — В башке пусто, я их не помню. Да только хочу их. Обоих. Это же хрень какая-то. — С чего бы? — С того, что я хрен пойми кто. Я не соображаю, чё тогда на горе чуяла. Не знаю, правда то была или муть. Тобиас молчал. Зыркал в свою кружку, крутя её по доскам пальцами. — Ты Миру помнишь? — спросил он наконец. — Не-а. Имя одно. — А ведь душа за неё болит. И сарай этот для неё срубила. На холм к ней таскаешься, над грамоткой её сопли давишь. — Ну. — Выходит, можно любить и с пустой башкой. Можно чуять, даже если в уме ни черта не застряло. Элия зажмурилась. Прав, коновал. Миру она любила, хоть рожи её выудить из памяти не могла. Жила к ней тянулась, хоть и непонятно, с чего началось. Так чё с теми двумя иначе должно быть? — Боюсь я, — выдохнула она. — Боюсь, если перед ними встану — опять себя сгажу. Опять мостом между ними лягу. Опять под дерн сыграю. — А если не сыграешь? — Тогда вообще хрен знает, чё начаться может. Встала из-за стола, выкатилась на улицу. Утро обжигало сырым холодом, трава под сапогами побелела от инея. Плелась к приюту, да не дошла. Застряла на полпути, села на дрянную лавку у чужого забора. Зыркала на брусчатку, на народ, что по своим делам снует, и соображала: не из их она породы. У них за спиной — старая жизнь, которую они помнят. У неё — только сухая правда да огрызок стекла на шее. Выудила камень, уставилась на него. Тёплый, как всегда. Сжала в кулаке — и горячая жила опять поперла по руке, к плечу, под ребра. А с нею — чужое, да знакомое до боли чутье. Будто тяжелая клешня легла на загривок. Медленно так, почти ласково. Каллисто. Открыла глаза. Перед ней пацан торчит. Тот самый, северный, что грамотки таскал. Зыркает на неё с дурной тревогой. — Живая, что ли? — выцедил он. — Живая, — ответила она, сунув осколок за пазуху. — Чё, опять бумажку приволок? — Не. Предупредить приперся. В городе чужаки болтаются. Не из наших. Про тебя расспрашивают, носом крутят. Элия поднялась. Внутри всё натянулось, как сухая жила. — Чё за мужики? — Хрен их знает. С железками таскаются. Орут, что прирезать тебя надо, потому как из-за тебя Звери ножи в землю зарыли и резаться перестали. Пацан зыркал на неё с испугом, да не сваливал. Ждал, чё скажет. — Дуй в лечилку, — отрезала она. — Скажи Тобиасу, через час припрусь. Пацан дал драпака. Элия осталась торчать на улице. Зыркала на серые крыши Ауры, что успели стать ей домом, и чуяла, как осколок на груди колотится все чаще и чаще. Соображала, чё это значит: чуют они её страх. И уже прут сюда. Вернулась в лечилку. Тобиас уже на ушах стоял — пацан всё выложил. Торчал посреди каморки с молотком в клешне, рожа белая, как известь. — Сваливать тебе надо, — выцедил он. — В погреб залезь. Или из города дёру дай. — Не-а, — отрезала Элия. — Элия, тебя прирезать идут! — Знаю. Да если свалить — они за мной попрут. И тогда пацанву порежут. И тебя. И всех, кто рядом подвернулся. Подошла к столу, села. Осколок на груди буквально горел, и она чуяла их обоих — Каллисто и Дамиана. Близко они были. Гадом буду, ближе, чем казалось. Перемахнули межу. Прут прямо в Ауру. — Прут сюда, — выдохнула она. — Чую их. — Кто? — Звери. Оба. Тобиас опустил молоток. Зыркал на неё, и в бельмах его гуляла дурная, тяжелая муть. |