Онлайн книга «Поцелуй со вкусом пепла»
|
Андрей допил чай, встал и неспешно завинтил термос. — Пошли, — скомандовал он, протягивая мне каску. — Покажу охру. Я поднялась, поправляя ремешок каски на подбородке. Мы вернулись в зал, где под самыми сводами дожидался своего часа старый, израненный временем потолок. Если присмотреться по-настоящему внимательно, сквозь пыль и наслоения действительно проступала охра, а рядом тот самый глубокий зелёный. Я стояла, задрав голову, и заставляла себя смотреть — не сквозь роспись в свои мысли, а на неё. На тонкую сетку трещин, на выцветшие узоры, на то, как мастер двести с лишним лет назад вывел один лепесток чуть неровно и, должно быть, в ту самую секунду досадливо выругался. Андрей стоял рядом и молчал. Он больше ничего не объяснял и не требовал восторгов. И я почувствовала, как внутри что-то подалось. Словно лопнула одна-единственная натянутая нить незаметно для окружающих, но этого хватило, чтобы в груди, наконец, появилось место для глубокого вдоха. Глава 19 Костя исчез. Две недели тишины, поначалу такой плотной, что хотелось потрогать её руками, а потом отступившей, растворившейся, как растворяется утренний туман над каналом, когда солнце наконец берётся за дело всерьёз. Он, видимо, почуял: слова закончились, оправдания осыпались, а та версия событий, в которой он был несчастным и непонятым, больше не находила во мне ни отклика, ни адресата. С Андреем всё стало иначе и это «иначе» оказалось неожиданно лёгким. После того честного разговора в подсобке, между нами что-то перестало скрипеть. Ожидания осыпались с обеих сторон, и в образовавшейся пустоте нам вдруг стало по-настоящему хорошо. Без усилий, без необходимости угадывать, чего от тебя ждут. Мы много разговаривали. Он рассказывал про объекты — про то, как под очередным фальшпотолком обнаружились остатки метлахской плитки, которую рабочие едва не вынесли на свалку. Андрей тормозил грузовик в последнюю минуту, я представляла эту картину и смеялась, а он хмурился, не понимая, что тут смешного, и это было ещё смешнее. Он оказался из тех редких людей, которые умеют слушать по-настоящему — не ждать паузы, чтобы вставить своё, а именно слушать, и иногда это ощущалось почти физически, как тепло. Иногда, правда, просыпалась старая привычка. Колючая, тихая неловкость — ощущение, что я занимаю чужое время, ничего не давая взамен. — Опять за своё, — пробурчал он однажды, даже не глядя на меня. Мы шли по набережной, и я только что замолчала на полуслове. — На лбу написано. — Что написано? — я попыталась изобразить невинность. — «Простите, что я тут существую». Надоело читать, Наташ. — Постараюсь, — выдохнула я, и мне действительно стало легче. Он кивнул и больше не возвращался к этому. В субботу он возник у подъезда с двумя потёртыми велосипедами, почтенного возраста, один пожарно-красный, другой странного сине-зелёного цвета, напоминавшего линялую морскую волну. — У Васи с работы, — сообщил Андрей, похлопывая сине-зелёного по сиденью. — Вася клялся, что ход мягкий. Твой. Я оглядела это чудо техники с законным подозрением. — Ты серьёзно? — Весна же, — пожал он плечами, будто это объясняло всё на свете — от миграции птиц до его внезапного порыва. Апрельский Калининград переодевался прямо на ходу. Почки на липах выстрелили клейкой зеленью, черепица дышала под первым настоящим солнцем, а воздух пах так, как пахнет только в начале апреля: мокрой землёй, солью, и ещё чем-то неуловимым, чему нет названия, но что мгновенно опознаётся где-то в груди. |