Онлайн книга «Привет из прошлого»
|
— Что случилось? — спрашивает она тем ровным, ледяным тоном абсолютного контроля, которому я училась у нее всю жизнь. — Проблемы с документами? Проверка из Милана? — Нет. Нет, документы в порядке. Все… идет по плану. — Ложь дается мне с трудом, слова царапают горло, словно битое стекло. — Просто… здесь сложная сделка, мама. Очень сложная обстановка. Местные структуры переплетены гораздо сильнее, чем мы предполагали. Старые долги цепляются за новые имена. — Сделка, — повторяет Вивьен без всякого выражения. — Ты звонишь мне в пять утра по нашему времени, чтобы обсудить сложности корпоративного консалтинга, Алессандра? Я молчу. Прижимаю трубку к уху так сильно, что металлический ободок врезается в хрящ. Я хочу сказать ей. Я хочу закричать в эту трубку: «Мама, я нашла тех, кто сломал нашу жизнь! Но среди них есть человек, который умирает в этой же петле, и я держу его за руку в темноте, и я не могу, слышишь, не могу нажать на спуск!». Слова стоят в горле комком слез и невысказанной боли. Но я знаю, что она ответит. Я знаю наизусть каждый параграф ее неписаного кодекса: «Слабость — это выбор. Жалость к врагу — это предательство тех, кто лежит в могиле. Твой отец умер сломанным не для того, чтобы ты жалела его грабителей». — Алессандра, — звучит в трубке снова, и на этот раз в голосе матери пробивается едва заметная, пугающая трещина. Тонкая, как волосок на стекле. — Ты не все мне рассказываешь. Мое сердце замирает. — Ты изменилась после отъезда в Сиэтл, — продолжает она негромко, размеренно, словно зачитывает приговор. — Твои сообщения стали короче. Твои интонации… в них появилось то, чего я не слышала с твоих семнадцати лет. Ты сомневаешься. — Я не сомневаюсь, мама, — шепчу я, чувствуя, как по щеке катится первая, горячая и злая слеза, которую я тут же яростно стираю ладонью. — Я просто смотрю на факты. Здесь все… не так черно-бело, как мы думали во Флоренции. Люди сложнее своих подписей под банкротными актами. — Нет ничего сложного в подлости, — отрезает Вивьен, и сталь в ее голосе звенит так отчетливо, что мне кажется — она стоит прямо передо мной в этой темной сиэтлской комнате. — Ты забыла, ради чего ты училась, ради чего ты шила эти проклятые сумки, ради чего ты отказывалась от собственной жизни все эти годы? — Я ничего не забыла! — кричу я в трубку шепотом, боясь, что стены отеля услышат мой настоящий голос. — Ни единого дня! Ни единой твоей слезы в туалете аэропорта Такома! — Тогда доведи дело до конца, — тихо, но сокрушительно произносит мать. Пауза повисает между нами, тяжелая, как могильная плита. Я смотрю на стол, на рассыпанные листы с подписью Томаса Харди, на смеющегося Джейсона в рамке. — Как там погода во Флоренции? — спрашиваю я совершенно чужим, плоским, механическим голосом. Вивьен молчит несколько секунд. Она понимает этот маневр. Она принимает его — как принимают временное перемирие перед решающим штурмом. — Дождь, — отвечает она, наконец, так же сухо и безжизненно. — Всю неделю идет дождь. Холодно. — Береги себя, мама. Одевайся теплее. — Когда ты вернешься, Алессандра? — Скоро, — вру я в третий раз за десять минут. — Я закончу аудит, закрою структуру и скоро все расскажу. Обещаю. — Я жду, — говорит она. И кладет трубку. Короткие гудки отбивают ритм похоронного марша. |