Онлайн книга «Полуночные ведьмы тоже влюбляются»
|
Я засмеялась. Васька немедленно заглянул в записку. — Настойка, — сказал он мечтательно. — От деда. От всего. И от историков. Я, между прочим, тоже хочу от историков. Они приходят, пьют чай, смотрят на ведьму и думают, как бы остаться подольше. Это раздражает. Я бы выпил настойки. Немного. Пол-ложки. Четверть. — Тебе нельзя, — отрезала я, убирая флакон. — Ты и без настойки слишком наглый. А с настойкой ты вообще будешь петь песни на крыше до утра. И ворона, — я повернулась к птице, которая всё ещё сидела на спинке кресла, — спасибо тебе. Ты, я смотрю, не просто ворона. Ты — курьер. Это уважаемая профессия. Ворона каркнула — на этот раз как-то довольно, — и перелетела на подоконник, где Васька немедленно уступил ей место. Это было странно. Васька никогда никому не уступал место. Но ворона была большая, и у неё был клюв, и, наверное, Васька решил, что дипломатия — это тоже неплохо. Снег за окном всё шёл. Первый снег. Раньше, чем обычно. И я, полуночная ведьма, менеджер среднего звена и просто Алёна, сидела за столом, пила чай, ела пирог с яблоками и думала о том, что зима будет долгой. И холодной. Глава 16 Старосту звали Бертран — имя, которое в Дарлионе встречалось нечасто, но которое он унаследовал от деда, а дед — от своего деда, и так далее, до тех времён, когда в этих краях ещё жили рыцари и трубадуры. Бертран был мужиком степенным, бородатым, с руками, привыкшими к работе, и с голосом, который в обычной жизни звучал ровно и спокойно, но сейчас, когда он влетел в мою гостиную, этот голос дрожал так, будто его обладатель только что повстречал привидение. — Матушка ведьма! — заорал он с порога, хотя я стояла в двух шагах и прекрасно его видела. — Бунт! Домовые взбунтовались! Я отложила недоеденный пирог и посмотрела на него. Бертран был весь в муке. С головы до ног. Борода у него побелела, будто он только что сунул голову в мешок, и с неё капало — снег, растаявший от тепла, смешивался с мукой и стекал на пол. — Бертран, — сказала я. — Ты чего в муке? — Домовые! — выдохнул он, падая на стул. — Они захватили кухни! Все кухни! Всей деревней! Они выгнали хозяек, заперлись и что-то делают! Что-то страшное! Я заглянул в окно — а там мука летает! Сама! По воздуху! И тесто само месится! И печи сами топятся! И они поют! Хором! Что-то такое… такое… — Какое? — я присела напротив, чувствуя, как внутри меня просыпается что-то среднее между любопытством и желанием немедленно пойти и посмотреть. — Я не разобрал! — Бертран схватился за голову. — Что-то про «свободу» и «тесто»! И ещё про «равенство»! И про «пироги»! Матушка ведьма, они же нам всю деревню разнесут! Они же муку переведут! Они же… — Бертран, — перебила я. — Дыши. Медленно. Вот так. Хорошо. А теперь скажи мне: с чего всё началось? Бертран дышал. Медленно, как я велела. Потом посмотрел на меня и сказал: — С того, что Марфа своего домового обидела. Ну, того, который у неё в избе живёт. Она ему сказала, что он плохо печку топит, и что от него дым, и что она его выгонит, если он не научится. А он, видать, обиделся. И ушёл. А потом вернулся. С другими. И они… они… — Устроили забастовку, — закончила я. — Чего? — Бертран непонимающе уставился на меня. — Забастовку, — повторила я. — Это когда работники отказываются работать и выдвигают требования. Ты что, не слышал? |