Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Шёнберг однажды мрачно пошутил: если я и решусь на самоубийство, я хочу на этом хотя бы нажиться. Иными словами, характерные общественные формы нынешней музыки ожидают дарование, которое будет готово капитулировать и тем самым себя уничтожить. В этих формах китч, став чем-то высокопарным, утратил свою невинность. Откровенно традиционалистская продукция находит всё меньше отклика; лишь провинциалы еще хранят ей верность. Круг тех, кто обращается к новой музыке, как и прежде, слишком узок, чтобы он мог поддерживать ее экономически и социально. Появилась своего рода серая зона: продукция, которая отчасти принимает модернистские формы, порой даже заигрывает с додекафонией, но при этом тщательно следит за тем, чтобы ее в этом не упрекнули. Умеренный модернизм существует с тех пор, как появился модернизм. Хотя он кичится своей умеренностью и свободой от всякой жажды эксперимента, его плоды всегда были блеклыми и слабоватыми не только из-за его материала, но и из-за менее строгой фактуры. Отсюда возник распространенный и вполне гомогенный тип, который заполняет этот зазор; к нему относится немало знаменитых имен. Собственно, они уже не посягают ни на какое великое искусство, их произведения несут печать резиньяции и нечистой совести в форме мудрой умеренности. Втайне они не претендуют на какую-либо целесообразность формы и безо всякого вреда для себя держатся за успех, порой длительный, у публики, не имея необходимости стесняться своей старомодности и дремучести. У таких композиторов вырисовывается единый интернациональный стиль. Беззастенчиво препарируя Стравинского, они работают с короткими мотивными вставками, которые не развиваются, варьируясь, но вяло повторяются, как если бы музыкальный импульс был надломлен еще до своего зарождения. Парадоксальная тонкость образца замещается ремесленной резьбой; в музыкальной литературе они тоже весьма сведущи. Близость этих партитур к балету неслучайна. Они продолжают развивать ту линию, для которой в начале 1920-х годов возникло выражение «бытовая музыка». Тогда впервые обнаружилось, что музыка не просто подразделяется на две подозрительно давно ставшие общепринятыми области – высокое искусство и развлечения. Так появился жанр, восходивший к сценической музыке и драматургическим вокальным интерлюдиям, музыка, которая должна была выполнять свою функцию в иных, нежели чисто музыкальные, контекстах. Модель старой сценической музыки – уже «Трехгрошовая опера» была, помимо всего прочего, пародийным отпрыском старого фарса с песнями и танцами – продолжает работать, паразитируя на успешных или проверенных временем литературных образцах от Кафки до Шоу. Авторы этих произведений, тщась возвыситься над китчем, который они будто бы экспроприируют, проявляют свою эрудированность как в подборе либретто, так и в композиторских замашках. Редукция музыки к акустическому фону, который сам уже не воспринимает себя всерьез, перерастает в эстетическую программу, что приводит к появлению тех произведений, в которых простейший топот – это называют ритмикой – уничтожает музыкальную композицию. Вместе со взлетом культурной индустрии, монополизированной и планирующей производство, возросло социальное значение этого сектора. Бытовая музыка будто рождена для управляемого мира; ее черты берут верх даже там, где никакой быт в ней уже не нуждается. Иногда великие композиторы, например Шёнберг в «Аккомпанементе к сцене из фильма», показывали, чтό возможно даже в этой области, если она ускользает от движимого невежеством общественного контроля. Тем временем этот новый тип прибрал к рукам всё, что занимает промежуточное положение между самой передовой продукцией и развлекательной музыкой, в которую, разумеется, плавно переходят произведения бытовой музыки – прежде всего киномузыка. Ее приметы – драматургически виртуозные вставки, доступность, яркие цвета, чувство острых моментов и мудрое воздержание от духовно-музыкальных притязаний – характеризуют и некоторые кажущиеся автономными произведения, оперы, балеты и даже абсолютную музыку[322]. Их «бытовая» применимость – обслуживание клиента. Они манипулируют слушателем. Но эта сфера метит выше – притязает на приемы электронной музыки. Этот новый тип музыки, крайне характерный в музыкально-социологическом плане для настоящего, в то же время производит новый тип композитора. Планируя музыку функционально, тот объединяет процессы композиции, исполнения и применения. Можно говорить о композиторах-менеджерах. Прототипом их был в конце 1920-х годов одаренный Курт Вейль, сотрудничавший тогда с театром на Шиффбауердамм. На правах директора он согласовывал композицию с исполнением, во многом приспосабливая свою продукцию к требованиям ее воспроизводства и потребления. Позднее это стало общепринятым в мюзикле; у Вейля это произошло еще и в связи с предпринятыми Брехтом монтажом художественных средств и их дидактической мобилизацией. Из среды совещающихся и созванивающихся по телефону работников театра выделилась, незадолго до 1933 года, та фигура композитора-менеджера, которая теперь всё подчиняет реализации продукта[323], и не только в сфере развлечений, но и в сфере более притязательной музыки. В музыке для сцены такое господство утилитарного над стремлением хотя бы к видимости собственной автономии основывается на том, что конечный продукт – это фактически не партитура, а спектакль; так сценарий относится к снятому фильму. Showmanship, всегда присущее театру, подчиняет себе и музыку. Несомненная необходимость судить о пьесах по их исполнению, а о партитурах – по живому звучанию возводится в абсолют. Продумывая соотношение средств с ориентацией на их эффект в рамках финального сценического целого, композитор превращается в музыкального режиссера ценой того идеала «выстроенной композиции», которого придерживаются, например, оперы Берга; прерывистое контрастное контрапунктирование разнородных средств по принципу монтажа применяют, как говорится, с реалистической сдержанностью. Никакой материал теперь основательно не разрабатывается, всё комбинируется ради более мощного эффекта. Очуждающая негомогенность превращается в просчитываемое усиление одного средства за счет другого, которое как будто извне спешит на помощь первому. Композитор захватывает позиции, с которых он может распоряжаться и координировать действия. |